Раньше я как-то не обращал внимания, тупо не до того было, а сейчас вдруг сообразил, что в прежней деревне вся одежда местных была тускло-серой, грязно-жёлтой или коричневой, хоть разных оттенков. Этакий эко-стиль. Шмотки местных окрашены с применением какой-то химии. Пусть и не такие сочные цвета, как в земной жизни, но всё же это явно не луковой шелухой крашено.
Я внутренне даже укорил себя за некоторое долбоклюйство: все эти выводы я мог сделать и раньше, глядя на шмотки шамана и ормов. У этих ребят точно есть выход на ещё более цивилизованные слои местного общества.
Местные мужики тоже были одеты побогаче и почище, и даже те, кто явно не был всадником, носили обувь. Конечно, не тяжеленные сапоги, но вполне себе удобное, пусть и грубоватое, подобие мокасин. Некоторые имели оружие: ножи, прикреплённые к подколенному ремешку, или небольшие топорики, висевшие на поясе. Кстати, пояса отличались от ремней всадников: у тех широкие кожаные ремни были отделаны различными бляшками, и ножи крепились именно туда. Простые селяне нож на пояс не вешали.
По сравнению с тем жалким лагерем, где я провел последние полгода, это место казалось оазисом цивилизации.
Рабы, которых мы миновали, тоже выглядели иначе. Даже на них одежда была целее, чем те лохмотья, в которых ходил я. Они косились на меня, оценивая, не понимая, раб я или нет.
И тут я увидел человека, похожего на Норка! На моего старого знакомого по несчастью, которого продали на той ярмарке. Он стоял, опираясь на лопату, и смотрел на меня с каким-то интересом. Я аж остановился, разглядывая и пытаясь понять, Норк это или нет, но Айя остановила меня словами:
— У меня уже есть свой личный раб. Когда обряд свяжет наши души, отец подарит тебе раба.
— Да я… — я замялся, ведь тот раб улыбался так искренне, что на душе кошки заскребли. Мне хотелось узнать, обознался ли я? Но… я помнил, что Норк почти никогда не улыбался. Понял, что ошибся, и это осознание сильно царапнуло.
Кто бы мог подумать, что за полгода я привыкну к нему? Пожалуй, он был моим первым «другом» в этом мире, если его можно считать за друга, конечно. Хотя… почему бы и нет? Он помогал, учил языку, общался, советовал… давал информацию об этом мире безвозмездно! Не прося ничего взамен, кроме человеческого отношения.
Хороший человек, хоть я и мало что знаю про его прошлую жизнь.
Айя повела меня дальше, и я, бросив на него прощальный взгляд, последовал за ней, думая о своём:
«Что всё это значит? Получается, женившись, я стану типа хозяином и господином… А личный раб… Писец! Может, меня и тошнит от идеи рабства, но здесь весь мир построен на этом. Тут свои правила, и к ним придётся привыкать… Уж лучше так, чем ломать спину на торфяном болоте или в огороде под плетьми ормов. Я не могу позволить себе отказаться от раба, но всё же смогу относиться к нему по-человечески», — идея стать рабовладельцем меня слегонца шокировала, но не в том я был положении, чтобы крушить устои мира. Как раз это я прекрасно понимал, потому и утешал себя обещаниями человеческого отношения.
«Невеста» вскоре привела меня к неказистому строению, которое едва ли можно было назвать баней в привычном понимании. Скорее, это напоминало сколоченный на скорую руку шалаш, если бы не его внушительные размеры.
— Заходи, готовься, — бросила она, и я остался стоять в недоумении, вглядываясь в полумрак внутри шалаша. — Обратно тебя проводят.
«Готовиться к чему? К моральной пытке? К встрече с неведомыми степными духами чистоты?»
Переступив порог, я оказался в тесном приземистом помещении, треугольный каркас которого был обтянут грубыми шкурами. Шерсть торчала вовнутрь, щедро источая удушающий запах пота, копоти и нестираных «овчин». Вонь была не просто отвратной — она обволакивала, проникала в лёгкие, вызывая тошноту. Мой нос отчаянно пытался идентифицировать хоть что-то знакомое, но тщетно. Это был симбиоз самых отвратительных запахов, которые я когда-либо ощущал.
«Деревенский хамам, твою мать…» — подумал я, и это словосочетание звучало как издёвка.
Пока я боролся с желанием немедленно покинуть это зловонное место, в полумраке возникла массивная фигура. Это была женщина, даже скорее бабища, чьи размеры впечатляли. На ней была грубая холщовая юбка, перетянутая верёвкой на складчатом пузе, но…
Её голая грудь…
Огромные обвислые сиськи раскачивались при каждом движении, напоминая дрожащий на блюде студень, и я стыдливо отвёл взгляд от этого кошмара. Пожалуй, именно в этот момент я максимально чётко осознал смысл выражения «испанский стыд». Бабищу, похоже, как раз никакие сомнения не мучили, а вот мне было безумно стыдно и неловко.