Морщинистое лицо, испещрённое сетью глубоких складок, напоминало старую потрескавшуюся землю. Глаза, маленькие и запавшие, смотрели злобно и подозрительно, словно она видела во мне врага. Зубов почти не было, а те, что остались, потемнели и почернели от времени и пренебрежения. Волосы, жёсткие и спутанные, были скручены в гульку на макушке и закреплены двумя длинными деревянными палочками. У неё даже усы были!
«И?» — я вопросительно глянул на неё, стараясь не опускать взор на кошмарное тело.
Бабища молча указала на лавку, сложенную из грубых досок, и буркнула:
— Раздевайся.
Глава 26
Бабища молча указала на лавку, сложенную из грубых досок, и буркнула:
— Раздевайся.
Я замер, ошарашенный. Не ожидал такого поворота событий. Идея помыться, несмотря на жуткую обстановку, казалась мне всё менее и менее привлекательной. Но и раздеваться перед этой… этим… Она не сделала мне ничего плохого, но я просто не мог подобрать нормального слова, чтобы цензурно обозначить её телеса. «Раздевайся?» — шта? Это она мне? Нет, это уже слишком!
Здесь воняло не только человеческим потом, присутствовал ещё целый набор ароматов: хозяйственное мыло, едкий запах аммиака и каких-то химикалий, перепревшего сена и ещё какой-то дряни, но…
Но и перспектива остаться грязным и вонючим не прельщала ни капли. А главное, что я почуял: здесь была горячая вода! Там, за шторкой, в глубине шалаша — там что-то кипело и потрескивали горящие дрова. Здесь было влажно и жарко.
Выбор был прост, и я, матернувшись мысленно от души, начал снимать свои вонючие лохмотья. Ткань чуть ли не рассыпалась в руках, обнажая исхудалое, покрытое синяками тело.
Я раздевался полностью первый раз за почти полгода и охеревал от того, что вижу. Дело даже не в новоприобретённых шрамах и синяках. Я видел, что тело потеряло не только вес, но и юношескую гладкость. Загорелые кисти разительно отличались цветом от внутренней кожи предплечья. А ещё сильно отличались сами руки от тех, какими я их помнил. Я не приобрёл красивых жгутов мышц, которые украшают культуристов, но высох и стал поджарым и жилистым. И вонял я при этом так, что даже баба окинула меня презрительным взглядом.
«Что? Явно половой орган не первый раз видишь, я не стесняюсь, если что! Хочешь — любуйся!» — мысленно транслировал я старухе, понимая, что вовсе не моё «богатство» привлекает её внимание.
— Проходи, — она откинула влажную ткань, и я шагнул внутрь. Старуха ещё успела шлёпнуть меня мокрой рукой между лопаток.
Внутри почти не было света, кроме пламени небольшого костра, над которым кипел и парил огромный котёл. Большая часть помещения была заставлена выдолбленными из дерева корытами, в которых то ли стирались, то ли красились какие-то тряпки.
Бабища бесцеремонно подошла ко мне и вновь пристально оглядела, не говоря ни слова. В её руках я заметил мерзкую мочалку из грубого волоса, может, даже из гривы варга, и деревянную плошку с мутной жижой. Запах от этой жижи был не лучше, чем общий аромат бани: кисловатый, затхлый, словно в ней уже не раз полоскали грязное бельё. Фу, мля!
Пар клубился вокруг, вырываясь из котла. Очаг казался сложен небрежно, будто из случайно попавших под руку булыжников. Но, между прочим, это был не костёр, а именно очаг. Грубо говоря — первая печь, которую я видел в этом мире. Небольшая труба тоже была сложена из камня и доходила почти до дыры, проделанной в шкурах. Она служила отводом для дыма, но справлялась с задачей из рук вон плохо.
В воздухе висела плотная пелена, едкая и удушливая, пропитанная запахом гари, сырости и всё той же нестиранной овчины. Очаг был не просто источником пара — он источал зловоние, сложное и многогранное, как симфония мерзости. Казалось, в нём когда-то жарили мамонта, потом в котле долго варили солдатские носки, а затем забыли вычистить — и всё это слилось в единый непередаваемый букет.
Вдоль одной из стен прибита полка, там стояли несколько глиняных склянок, закупоренных деревянными пробками. Что в них плескалось, оставалось загадкой. Они были расставлены в полном хаосе, образуя причудливый алтарь местным богам гигиены. От этого зрелища становилось еще тоскливее. И любопытнее, признаться. Что там за зелья такие? Так же здесь было несколько предметов, сильно напоминающих бочки. Только сложенных не из отдельных дощечек, а выдолбленных или вырезанных из цельного куска дерева. Я заглянул туда: холодная вода, которая впотьмах казалась почти чёрной.
«Думаю, после этой бани я стану только грязнее. Надо подумать, где реально можно отмыться, да и раздобыть худо-бедно кусок мыла… бритву там, новые трусы…»