Это была третья подряд бессонная ночь Ольги Жарковой.
Сурин, как всегда заботливый, постлал было на сырой суглинок свой просторный пиджак, чтобы Ольга прилегла и малость вздремнула; но во втором часу ночи над Тракторным, над «Красным Октябрем» и «Баррикадами» повисли на парашютах немецкие осветительные ракеты — «воздушные фонарики», по выражению того же Сурина. Сразу стало светло как днем. Едкий белый свет проник сквозь прикрытые веки Ольги и вспугнул сон. А вскоре земля от частых глубинных разрывов заклокотала, подобно бурливому кипятку: немецкие самолеты вновь, на этот раз концентрированно, принялись бомбить сталинградские заводы. Острые вспышки когтили ночной мрак и рвали его в дымчатые клочья. Теперь в сыроватой погребной тьме окопа Ольга различала то багровый отблеск ружейного ствола, то почти бумажную белизну какого-нибудь зачумленного, совсем неживого лица с черными впадинами на месте глаз…
Перед рассветом бомбежка прекратилась. Тут бы, кажется, и вздремнуть часок! Но из штаба стрелкового полка приехал на обыкновеннейшей крестьянской телеге молоденький связной. Вместе с танковыми пулеметами он доставил пакет под сургучными печатями.
В пакете, за подписью майора Белова, находился приказ. Согласно приказу, истребительный отряд краснооктябрьцев должен был незаметно покинуть Комсомольский садик и занять исходные позиции в Орловской балке, напротив хутора Мелиоративного, чтобы затем, по сигналу зеленой ракеты, атаковать засевшего в хуторе врага, при взаимодействии с истребительным батальоном тракторозаводцев, который нанесет удар с противоположной стороны, от Латошинского сада.
Разведка еще прежде донесла, что передовые посты немецких войск на левом берегу Мокрой Мечетки оттянулись в глубину обороны, — вероятно, к тому же хутору Мелиоративному, словно они предугадывали возможность быть атакованными. Поэтому батальон краснооктябрьцев спустился в мглистый овраг и прямиком, по белеющей песчаной зыби пересохшего речного русла, выбрался к узкой горловине Орловской балки. Затем, после тщательной разведки, углубившись в эту узкую, с лесистыми склонами, балку примерно на триста метров, отряд поднялся через расщелину в мелком дубнячке на северный склон, миновал дубовую рощу и залег на ее опушке, откуда уже просматривались в посеревшем предрассветном воздухе черные строения хутора и черные же над ним тополя, похожие на каких-то нахохленных великанов.
Ольгу страшил этот притаившийся, будто вымерший, хутор. Страх явно порождался томительным ожиданием. И хотелось, чтобы скорее взлетела над хутором зеленая ракета, и первое же движение вспугнуло бы и утреннюю тишину, и тот подленький страх, который, кажется, все плотнее вдавливал распластанное тело в землю.
— Ты, дочка, того… поближе держись, когда в атаку пойдем, — шепнул залегший рядом Сурин. — Вместе-то сподручнее будет бежать, веселее!
Ольгу рассердила эта непрошеная забота бывшего бригадира. Если еще там, на мартеновской площадке, она могла мириться с его опекой, то сейчас и он, и она имели одно и то же звание бойца истребительного отряда и, значит, были равны во всем, решительно во всем.
— Вы, Артемий Иваныч, уж лучше бы Андрейку Баташкина проинструктировали, а то его что-то не видно и не слышно, — произнесла она не без ехидства.
— Андрейка — тот в отделении Кузина, он с правого фланга будет действовать, — разъяснил невозмутимый Сурин. — А жаль! Нам бы и здесь надо рядышком держаться.
— Уж не суеверны ли вы, Артемий Иваныч? — усмехнулась Ольга, и эта усмешка, пожалуй, неведомо для нее самой, выразила душевное облегчение.
Сурин, однако, не отозвался. За хутором, сначала ярко зеленея, затем быстро выцветая в посветлевшем небе, взлетела и вдруг повисла в воздухе дрожащей колкой звездочкой мучительно желанная и в то же время недобрая в своем неумолимом призыве ракета. И тотчас же, как бы переняв от нее порывистую взлетность, вскинулся над лежащими бойцами своей ясной, пшенично-белой головой Сазыкин и хрипло и страшно от азартного возбуждения прокричал: