— Так ведь я проворная на ногу!
— Вот и хорошо. Там проворная телефонистка нужна. Ты приходи завтра в отдел кадров.
— Ладно, приду, приду! — крикнула Оленька… и вдруг, схватив руку Сергея, дернув ее книзу, кинулась в радостном смятении обратно, к дому, точно ей хотелось сейчас же, немедленно убедить парня в проворстве своих ног…
А вскоре уже Оленька с лету брала талончик с премудрыми цифрами химического анализа стали и под напутственные слова лаборанта-углеродчика «Десятая печь!» или «Пятнадцатая, крайняя!» выбегала из тихой экспресс-лаборатории в дымчатый зной и шум огромного цеха, к той именно печи, какой требовался анализ, прямо к поджидавшему мастеру, который тут же прилежно заносил цифры в замусоленную «Книгу по ходу плавки» и сразу отдавал распоряжение сталеварам.
Правда, поначалу не все ладилось. Все печи, на какую ни взгляни (а всего их, подопечных, было у нее восемь), казались Оленьке одинаково чумазыми, ворчливыми; у каждой из щитовых заслонок с кружками-гляделками выбивался острыми клиньями огонь; при каждой суетились сталевары в прожженных рубашках, в выцветших кепках с прикрепленными к козырькам синими квадратными стеклышками; подле каждой легко крутились подвесные завалочные машины с длинными стволами-хоботами, которые заученно поддевали с железных лотков заранее приготовленные ванночки-мульды с шихтой и затем, развернувшись, совали их в жадные печные окна…
Словом, все эти восемь печей казались Оленьке близнецами, и поэтому случалось, что она впопыхах пробегала нужную четырнадцатую печь и отдавала талончик с химическим анализом на тринадцатой или, что еще хуже, на десятой печи. Пока ошибка выяснялась, уходила минута, а то и две, и Оленька расстраивалась до слез, особенно если какой-нибудь до смерти усталый краснолицый сталевар гаркнет: «Эх ты, скороспелка! С тобой скоростную плавку не сваришь, хоть весь потом облейся!»
Так, с виду простенькая работа телефонистки (а в сущности, обыкновенной посыльной) неожиданно обернулась тяжелым изнурительным трудом. С завода Оленька возвращалась с одной мыслью: поскорей бы добраться до дома и вдоволь там, обезноженной, насидеться! К тому же простодушная надежда на то, что она часто будет встречаться с Моториным в цехе и выходить с ним из проходной, на зависть старым школьным подругам, — эта надежда не сбылась: то Моторин должен был работать в ночную смену, то Оленька в дневную…
Тем отраднее было совпадение смен и тем радостнее встречи! В такие дни Оленька испытывала праздничное настроение. Каблучки ее матерчатых туфелек уже с особенной звонкостью пристукивали по железному рубчатому полу: ведь она в своем черном халатике, крепко схваченном в поясе кушаком, с развевающимся платочком и прыгающей мальчишеской челкой, мчалась к двенадцатой печи — его печи!..
— Ой, я же совсем, совсем забылась! — вдруг воскликнула Оленька. — Который теперь час?
— Шестой, — ответил Сергей.
— Как, уже шестой? — почти ужаснулась Оленька. — Да ведь нас же ждут!
Со свойственной ей быстротой в принятии решений она схватила Сергея за руку и увлекла его за собой вниз по тропе…
Передохнули оба только за трамвайной линией, когда уже позади осталась бедовая Нахаловка. Теперь впереди, за Банным оврагом, виднелся другой поселок — каменный, из трех-, четырехэтажных зданий светлой побелки, с балконами и мансардами, — новорожденный поселок Металлургов, возникший на месте старой Русской деревни, замкнувший дымный многотрубный «Красный Октябрь» в свою нарядную оправу.
Сергей и Оленька вышли на главную поселковую улицу и целых полтора километра проталкивались сквозь людские толпы, пока наконец не выбрались в затишье одноэтажной Малой Франции.
— Так ты не забыл свое обещание сказать, отчего тебе грустно? — напомнила Оленька.
— Нет, не забыл, — отвечал Сергей с подавленным вздохом. — Вот придем к тебе — и скажу…
Вскоре из-за вишневой поросли проглянул самый крайний домик, где жили Жарковы. Оленька шутливо, явно подбадривая, подтолкнула Сергея к калитке и следом за парнем ступила на тесный дворик.
Это подталкивание оказалось кстати: навстречу, держа огромный семейный самовар, вышел из дома кудреватый, смуглый, черноглазый, как цыган, Прохор Жарков.
— Мое вам с кисточкой! — шутовски приветствовал он и тут же покачнулся, якобы под тяжестью самовара. — Пламенный салют жениху и его невесте!
Оленька прервала с брезгливой досадой:
— Оставь свой дурацкий тон!
— А зачем? — Прохор звучно отрыгнул. — Сегодня праздник. Пей, веселись, выкаблучивайся!