— Добрые слова, — одобрил связной Кожушко, и все согласно кивнули головами, тяжелыми от кровавых повязок. — Только нема у нас патронов, а гранат — раз-два, и обчелся. Как же нам подманить к себе фашистов?
И Драган ответил с хитрой прищуркой:
— Есть у меня думка, хлопцы! Ждут, поди-ка, фрицы, что мы белый флаг выбросим и в ножки им поклонимся. А мы поднимем наш гордый советский красный флаг и с ним пойдем в последний решительный бой!
— Дельная придумка, — одобрил рядовой Заквашин, и опять все кивнули согласно. — Но где же мы материю сыщем на флаг?
Закряхтели бойцы, стали скрести затылки. Вдруг видят: ползет к ним из темного угла подвала раненый боец Устинов, а в руках держит свою кровавую рубаху.
— Вот вам, ребятушки-солдатушки, — хрипит, — и знамя боевое! Всю-то кровь мою оно вобрало. Так что теперь и помирать можно.
Драган сейчас же приказал поднять красный стяг над домом.
Это был дерзкий вызов. Разъяренные фашисты построились цепью и всплошную пошли на храбрецов-смертников: верно, порешили их взять живьем… И тогда заложил Драган последнюю ленту в станковый пулемет, что давненько бездействовал в полуподвальчике, и всадил все двести пятьдесят патронов в фашистов, многих положил пластом, а кто уцелел — кинулся к своим норам-укрытиям…
До самого вечера длилось затишье на перекрестке. Но недобрым оно казалось Прохору. Как припал он черной щекой к истертой добела подушечке лицевого упора, так больше не отрывался от своей бронебойки. Чуяло солдатское сердце: подтянет враг танки, обрушится уже стальной лавиной!
Прохор не обманулся в своем ожидании. Из-за дальних домов вырвался и забился в ушах прерывистый металлический гул, а затем и острое лязганье резануло по перепонкам. Танки и слева и справа наползали сплошняком; они медленно и чутко, по-звериному, поводили хоботами орудий, точно принюхивались к притаенному дому-крепости. И эта осторожность бесила Прохора. Ведь у него было всего два бронебойных патрона, и он хотел, чтобы танки подошли поближе, когда стрелять можно будет наверняка. Но машины замерли в отдалении; их орудийные стволы уже глазасто, твердо, безжалостно уставились на дом с красным стягом.
— Ага, струсили, сволочи! — выругался Прохор и для острастки выпустил один за другим два патрона. — А теперь, — сказал он и погладил бронебойку, — теперь нам с тобой и помирать можно.
— Помереть всегда успеем, — отозвался командир Драган. — Надо прежде дело доделать.
И уложил он в полевую сумку партийные и комсомольские билеты погибших и тех, кто готовился к смерти, убрал туда же все уцелевшие документы батальона, и упрятал этот клад в яму-долбленку, в углу полуподвальчика. А связной Кожушко успел нацарапать ножом на кирпичной стене последнее донесение: «Здесь сражались за Родину и погибли гвардейцы Родимцева!»
— Добре, — сказал командир Драган. — Теперь давайте, хлопцы, прощаться.
И все стали подходить друг к другу и по-мужски сурово и неловко обниматься да по спине потихоньку, чтобы раны не растревожить, похлопывать; а в глазах уже вскипала непрошеная слеза…
Смерть, однако, все еще медлила, куражилась; она каркала через рупор надрывно, по-вороньи: «Рус, сдавайся, все равно помрешь!» Только где ж ей было знать, что гвардия умирает, но не сдается?.. И тогда, озлобясь, взревев сразу десятками орудийных глоток, она обрушилась огненным смерчем на непокорных.
…Прохор очнулся в удушливой, пылью забитой мгле. На грудь его навалился такой увесистый камень, что и не вздохнешь; а когда попытался он сдвинуть нечаянно-негаданное надгробье, все тело пронзила адская боль. Застонал Прохор — да, видать, к добру! Отозвалась могильная тьма людскими стонами, кашлем, чиханьем.
— Живы, братцы? — окликнул Прохор, пересиливая боль.
— Все вроде бы живы, — громыхнул вблизи командирский голос. — И треба нам вылезать из этой чертовой могилы!
Началась осатанелая работа. Гвардейцы ворочали камни, откапывали тех, кто был засыпан щебнем или притиснут рухнувшей потолочной балкой. Не знали они роздыха в работе, хотя и горели раны, а тело обливалось холодным потом. Каждый понимал: коли не поспешишь сейчас — задохнешься в душном каменном склепе.
Особенно распалился Прохор. После того как подползший Кожушко сдвинул с его груди тяжелый камень, ощутил он прежнюю природную живучесть. Стал он растаскивать всю кирпичную заваль перед собой и отшвыривать ее налево и направо. Как вдруг его задубевшие пальцы царапнули по железному прикладу бронебойки.