По двору шла Анка… нет, не шла, а как бы летела над землей в своем пышном и легком белом платье. И нахлынуло на Алексея молодое радостное чувство. Он весело окликнул Анку; а когда она остановилась и вскинула кверху голову, все так же по-девичьи обкрученную тяжелой золотистой косой, — он дружески, будто и не было в их отношениях ничего горького, мучительного, помахал сильной горячей рукой. И Анка, зачем-то вдруг привстав на цыпочки, потянувшись, помахала и улыбнулась застенчиво и вместе дерзко, как только, пожалуй, она одна в целом мире умела улыбаться, притягивая к себе и одновременно отпугивая.
— Иди, иди скорей! — совсем уже весело крикнул Алексей, эгоистично радуясь, что пришла она без мужа. — Иди! Тебя давно все заждались.
— Иду, Алешка! — отозвался по-давнему, по-знакомому задорный голосок.
Появление Анки Великановой вызвало общую радость. Ее обнимали подруги, ей пожимали руку товарищи; наконец ее, порозовевшую, в смятом уже платье, усадили за стол, и Трегубов налил «штрафную» — самый большой бокал, который только отыскался на столе.
Алексей наблюдал за Анкой со стороны балконных дверей; его черные брови свисали, как бы стараясь сдержать слишком уж нестерпимый блеск глаз. Но он не мог подавить внутренней застенчивостью своего пристрастного интереса. Он любовался Анкой. Милое овальное ее личико с годами не только не расплылось в очертаньях, но стало как бы тоньше, прозрачнее, одухотвореннее.
— А что же ты, Алеша, в сторонке! — воскликнул приметливый, проницательный Левандовский. — Иди хоть поздоровайся со своим бывшим заместителем по комитету комсомола.
Смущенно улыбаясь, Алексей приблизился к Анке, а она, сама смущенная, проговорила нарочито насмешливо:
— Да ведь мы уже обменялись приветствиями — он сверху, я снизу! И знаете, когда я увидела Алешку на балконе, то прямо глазам своим не поверила: удостоил-таки внимания!
— Не задирайся, Анка, — шутливо заметил Алексей да еще пальцем пригрозил. — Ведь это уже почти банальным становится — думать, что если человек занимает некий руководящий пост, то он обязательно должен и зазнаваться, и отрываться от коллектива, породившего его. Наоборот, уважаемая Анна Иннокентьевна, меня упрекают как раз в том, что я не умею сдерживать свои эмоции, когда речь заходит о тракторозаводцах.
— Весьма похвальное качество, — усмехнулась Анка. — А вот то, что ты пришел без жены, это, пожалуй, никуда не годится.
— Да и ты явилась одна, уважаемая Анна Иннокентьевна, — не остался в долгу Алексей и тоже усмехнулся.
Эта перепалка заставила хозяйку глубокомысленно заметить:
— Ну, опять сейчас сцепятся!
— А пусть! — подхватил Трегубов. — Пусть, как бывало, коготки выпустят, заострят, не то, чай, они притупились, коготки-то!
Все знали прежние отношения Жаркова и Великановой и все ждали естественного их продолжения сейчас, когда, казалось, прошлое ожило в рассказах и как бы вернуло всех в дни комсомольской юности. Но Анка вдруг закусила губу, и лицо ее выразило усталость. На бледный, матовый лоб ее, как приметил Алексей, вползла с переносья, точно бы продолжая тонкую сухую линию носа, невеселая морщинка.
— Нет, а все-таки у нас тогда кипели страсти, не то что у нынешней комсомолии! — заговорил Левандовский, зорко поглядывая то на Анку, то на Алексея, словно он знал о их нынешнем настроении больше, чем они сами. — Давайте-ка, друзья, хотя бы вспомним, с какой лихостью наша «легкая кавалерия» атаковала и кооперацию, и коммунальный отдел. Но главный удар, конечно, мы наносили по бескультурью и грязи в цехах. Вы помните: стояли там мусорные ящики, да в них-то чисто, а вокруг них кучи окурков. Или взять окна и фонари! Они так копотью заросли, что, бывало, и днем в цехах сумерки. Особенно же в литейном, где я комсоргом был. И вот однажды Алексей Жарков собирает нас в комитете комсомола, чтобы обсудить эту проблему. Дотемна мы горланили, занимались самобичеванием, выдвигали тысячи предложений насчет борьбы с неряшливостью. О, сколько тогда было сказано чистых прекрасных слов об этой отвратной грязи! Одна Анка молчала и все, помню, глаз не сводила с Алешкиного стола. А на столе-то паровозная гарь, табачный пепел и вообще беспорядок! И вдруг Анка вынимает свой платок и начинает под смех присутствующих спокойно вытирать стол. Жарков же как на угольях сидит, взглядом хочет испепелить Анку. Однако — отдадим ему должное — делает из ее действий правильный вывод. «Предлагаю, — говорит, — сейчас же отправиться в литейный цех, где, по словам комсорга Левандовского, выросли целые Кордильеры мусора».