Залпом осушив бокал, Эрих Фюльграбе продолжал уже с грубоватой армейской прямотой:
„Мир должен понять немцев! У нас на один квадратный километр приходится сто сорок человек, во Франции — семьдесят пять. Германия перенаселена. Поэтому французы должны уступить часть своей территории стесненной Германии. Нам нужно пространство для дыхания! Наша страна — молодой организм, нуждающийся в росте. Этот рост должен совершаться за счет дряхлеющих стран“.
Была заказана еще бутылка вина. Фюльграбе пил теперь один. Винные пары могли бы затуманить его голову и сделать его косноязычным, если бы не эта усвоенная привычка высказывать — с безошибочностью автомата — готовые мысли и сентенции.
„Что такое война? — рассуждал он. — Война — это естественное явление в природе. Она происходила во все времена повсеместно. Она продолжается каждый день. Она не имеет начала, ибо никогда не было состояния мира. Война является обычной нормой поведения человека. Война — самая простая форма утверждения жизни. Нельзя уничтожить войну, как нельзя уничтожить феномен рождения. Война — правило, а мир — только исключение. Человечество погибнет при существовании вечного мира. Кровь — это формирующий историю импульс. Естественный инстинкт подсказывает всякому живому, что необходимо не только победить своего врага, но и уничтожить его. Война служит великолепным возбудительным и возвышающим средством: она убыстряет темп жизни и открывает новые сферы идей. Война — вечный омолаживатель мира. Разрушая, она создает“.
У Эриха Фюльграбе отяжелела и без того массивная голова. Он подпер ее волосатым кулаком, задумался, глядя вдаль с каким-то жестким прищуром, — и вдруг запел хрипловатым фальцетом осипшего в походах старого служаки:
Признаюсь, Оля: в тот день я не без удовольствия припомнил спор с твоим братом Прохором, свои слова: „Германская армия не сегодня-завтра нападет на французских зачинщиков войны“. И вот мое пророчество сбылось. Война продвигается на запад, а не на восток! Прохор оказался неправ!
На следующий день, утром, наш поезд подходил к Берлину.
Весеннее солнце еще не было омрачено дымом и весело освещало предместья имперской столицы. Оно словно бы любовалось на чисто прибранную землю. Сама посуди! Леса стояли сухие, проветренные, со множеством сквозных просек. На полях — ни разваленных изгородей, ни пустошей. В лугах — водоотводные каналы. Каждая дорога блестит точно полированная — без ям, без колдобин. И во всем: в изгородях, в каналах, в дорогах — мудрая прямизна линий. Казалось, вся земля расчерчена, разбита на квадраты, и каждый ее квадрат в размеренном чередовании заполняется то садом, то лесом, то каким-нибудь водоемом.
Но вот воздух стал мало-помалу мутиться. А потом вдруг сразу точно туча опустилась. В вагоне мигом потемнело, как перед дождем, запахло чадом. Я увидел частокол дымящих труб. Потянулись заводы, мрачные в своей застарелой копоти и как бы отлученные от радостей весны. Солнце не могло к ним пробиться сквозь чадный полог. Но заводы, похоже, и не нуждались в солнце: они сами себя озаряли вспышками электросварки, пламенем мартенов.
Мрачное величие заводов и на город отбрасывало дымчатую тень: его здания имели серые тона. Особенно же поражали окна. Точно паутиной, они были залеплены бумажными полосками и глядели как-то незряче. Норцов объяснил мне: „Англичане участили бомбардировки, бумага же не дает вдрызг разлетаться стеклам при накате воздушной волны“.
Вдруг какая-то пружинная сила начала мягко, но настойчиво выжимать поезд кверху. Вскоре вагоны всплыли на уровень второго этажа и понеслись над городскими улицами и площадями. Снова ясно засияло солнце, заголубело небо — до тех пор, пока мы не очутились под мрачными сводами Ангальтского вокзала, среди его огромных стальных колонн.
В первую же минуту приезда меня оглушили резкие звуки духового оркестра. Из окна я увидел рослых полицейских в желтых крагах и шуцмановских касках. Сцепив руки, пятясь, они надавливали на толпу встречающих широченными спинами в перекрещенных ремнях. Так что скоро образовалась свободная площадка, освещенная, как прожектором, солнечным лучом, который пробрался сквозь какую-то прореху в крыше. А затем на эту площадку из входных дверей, как на театральную сцену из-за кулис, вышло несколько офицеров. Они выстроились по старшинству в ожидании. Их погоны в серебряной окантовке матово лоснились, лакированные козырьки фуражек с высокой заостренной тульей жарко блестели.