«Надо же, и тут чего-то горит», – подумал Кир.
Ван Геори задержал его, положив ладонь на грудь:
– Постой тут где-нибудь. Только ничего не трогай. Ясно?
– Ясно, – уныло отозвался Кир, скорчив самую кислую физиономию, какую только мог.
– Сейчас все объясню, – угадал его настроение Ван Геори, – надо будет еще кое-что проверить. Потерпи давай.
Несколько дней на острове поначалу напомнили мою, тогда казалось бесконечную, возню в Гнилом зубе: череда бытовых проблем, скрашенная недолгими моментами творчества. В данном случае, надо признаться, творчеством пахло мало, а больше напоминало исследовательскую работу, когда ты пытаешься из набора деталей неизвестного назначения получить что-то вменяемо логичное и целесообразное.
Заново перепробовал не очень обширный набор символов, дарованных Храмом, убедился, что зримых эффектов, кроме тех, что я уже и так наловчился использовать, не наблюдалось, и решил систематизировать подход. В буквальном смысле на коленках соорудил набор разнообразных датчиков. Так себе набор: ну там на тепло – примитивный водяной термометр из найденной в хламе тоненькой трубочки и подкрашенной пастилой воды, на магнитные поля – аналог компаса, на электрические – пригодилась тонкая бумага, в которую была завернута та же пастила, на механическое воздействие – банальный маятник и пара камушков на подвесах, подстраховался тщательно начесанной шерстью местной козы, которая шевелилась от малейшего дуновения воздуха и реагировала на меня так, как будто я был тертой эбонитовой палочкой. Набрал несколько сосудов с разнообразными растворами: соли, кислоты, щелочь. Все слабое, из подручных средств, когда получалось, подкрашенное. Кто его знает, какой эффект окажет тот или иной символ на сплошную среду. Не забыл и пенал с кристаллами, залитыми смолой, и знаменитые камушки желсулита, они мне заменяли чувствительность скелле к потоку, все пошло в дело.
После начальной суеты, связанной с устройством на новом месте, выдохнул и ринулся заполнять пространные таблицы, по очереди испытывая символы на своих подопытных.
Я прекрасно помнил слова Храма о том, что символы – базовые элементы нового языка. И раз так, то никакой язык из дюжины букв сам по себе не сложится, комбинировать надо, складывать последние в слоги, те в слова, а там, глядишь, и до осмысленных фраз дойдет: «Как вас зовут?» или «Сколько стоит?», а то и «Здесь был Вася». Фантастика!
Поле для экспериментов вырисовывалось грандиозное. Через несколько дней упорной работы у меня уже закончилась толстенькая тетрадь, плотно исписанная сложными таблицами комбинаторики моего молчаливого богатства. Правда, ничего такого же грандиозного, как, например, способность перемещаться в пространстве без посредства собственных конечностей, больше не нашлось. Но и пустых символов, используя которые, я так и не смог добиться никакого отзвука в моих датчиках, было немного. И лишь пара буквально осталась глухой ко всем моим усилиям. Что эти символы значили или хотя бы с какими другими реагировали, определить пока так и не удалось. Может, не хватало еще датчиков разнообразных излучений или атомных часов, а может, это были какие-нибудь знаки препинания или служебные части неизвестной мне грамматики, кто знает? Вдруг один из них, например, вызывает поток нейтрино? Как мне, окопавшись в бронзовом веке, это определить? Частицы эти, вестимо, и на Земле-то ловили не просто так, куда уж мне с моей козьей шерстью!
Как бы там ни было, но я буквально был поглощен своими экспериментами. В кои-то веки я не выживал или спасался от неприятностей, а исследовал. Причем изучал не абы что, не физиологию лохов, пусть меня распнут биологи, а базовый инструмент для оперирования материей в целом. Дорвался-таки!
В голову пришла идея проверить, кроме всего прочего, законы сохранения: материи, энергии, импульса. Я решил накрывать экспериментальное поле всеми возможными простыми комбинациями и тупо проверять закрытый объем на изменение тепла, массы и движения. Если где-то что-то убывает, то непременно надо будет найти, и где процесс идет в обратную сторону. Тем более что я ведь не слепой, кое-что вижу, когда пользуюсь дарованными рецепторами. Осталось дело за малым – за кастрюлей.
В хламе заброшенной обсерватории я где-то видел такую – отличный кандидат для того, чтобы хоть как-то ограничить экспериментальное поле. Да и малые изменения импульса можно отлично наблюдать на основе плохо перемешивающихся взвесей. Долбанул символом, очнулся и смотришь, как шевелятся цветные хвосты краски в кастрюле с маслом.