Волосы у русалки длинные, и это правильно, потому что не видел еще Лёха русалок с короткими волосами.
Короткие волосы — позор женщины, а русалку с короткими волосами подводный царь задушил бы мощными руками, а затем проткнул бы трезубцем.
Личико у русалки миленькое, круглое, как у смазливых учетчиц, но никак не удлиненное, не киношное.
На правом плече русалки художник изобразил якорь, небольшой, но проработанный до малейшей черточки, словно русалка — не главная в картине, а она — фон для якоря.
Лёха усмехнулся, представил, как он живет с русалкой, как она ползает по квартире, оставляет за собой мокрые следы, а Лёха вытирает их тряпкой из «Ашана», словно полотер бесплатный.
«И кровать русалка намочит не по понятиям.
Нет, не нужна мне русалка в жены, не нужна!
Рабочий человек и простой женщиной счастлив, словно сметаны объелся.
Пусть с русалками живут богачи, у которых в доме огромный бассейн с рыбами и морской водой.
Для богача русалка — утеха, как медведь с цыганом.
Для рабочего человека русалка — обуза, женщина с ограниченными возможностями».
Лёха зажмурился, представил на миг себя с русалкой, ухмыльнулся и открыл глаза, словно заново родился в Пятнадцатой Московской городской больнице.
Следующая нарисованная женщина поразила Лёху до глубины души, остановила его дыхание — так струя из аэрозольного баллончика останавливает сердце астматика.
Почти обнаженная женщина на картинке, но не совсем обнаженная, а как бы прикрытая прозрачной короткой юбкой, но все равно обнаженная смотрела со спинки кресла на Лёху без вызова, без робости, без подобострастия, но и без особой любви и преданности.
Женщина должна любить, но эта нарисованная не любила, чем принижала своё природное предназначение.
На голове — маленькая корона, значит — Принцесса.
Лёха осторожно провел пальцем по нарисованной фломастером короне — не выпуклая ли, не гравировка ли, как на подстаканнике?
Но корона не выпуклая, а мастерски нарисована выпуклой, будто художник только для того пошел на завод, а затем — на профсоюзное собрание, чтобы рисовать на спинках кресел девушек в выпуклых коронах.
Нарисованная стояла на мысочках, на ножках — пуанты, с ленточками, как у первоклассницы.
Лёха ходил на балет, видел балерин, и не сомневался, что художник в порыве страсти и любви к искусству изобразил балерину.
Но рабочая кость не позволяла нарисовать одетую балерину, в пачке и майке, как пловчиху через индийский океан.
Рабочие парни одетых женщин на спинках кресел в актовом зале не рисуют, словно сняли с глаз шоры.
Художник умудрился — нарисовал на балерине (а что — балерина, так Лёха нашел еще одно доказательство — поднятые красиво над головой тонкие руки) легкую прозрачную юбочку, похожую на ветер.
Лифчика на балерине нет, но маленькая, потому что балеринья, грудь смотрится не пошло, а вызывает легкую грусть, недоступность — так сосиська на витрине вызывает у голодного бродячего пса меланхолию.
Нарисованная девушка поразила Лёху, обрадовала, вызвала в нем бурю чувств, словно шел из шалмана и подрался с обезьянами.
Лёха крутанул головой, ударил себя ладонями по коленкам, будто искал на коленках балерину:
«Надо же! Во как! И в юбке, и в пуантах, и в короне, а совсем голая пляшет! Даже п…да видна!»
Лёха вдруг обнаружил себя в пустом колодце, со страхом поднял глаза: Сергей Никифорович молча с укором смотрел на него со сцены, будто сокол осуждает жирную мышь за воровство колосков с полей.
В зале подозрительная тишина — так тихо в цеху, когда отключают электричество.
Все в зале повернули головы к Лёхе, рассматривали с интересом: одни с осуждением, другие — с одобрением.
Лёха понял, что, когда разглядывал нарисованную красавицу балерину, то произнес громко: «Надо же! Во как! И в юбке, и в пуантах, и в короне, а совсем голая пляшет! Даже п…да видна!», поэтому в величайшем смущении опустил голову и тихо сказал:
— Во как!
В шалмане, во как
После трудового дня Лёха заглянул в шалман около платформы электрички на Новой.
Серёга, Колька и Митяй обещали подойти через час — у них дело — поехали в «Ашан» за дешевой водкой.
Лёха ждал, пил пиво средней цены и думал о том, что ручка у напильника треснула: либо новый напильник в хозчасти бери, либо эту ручку синей изолентой перемотать, как мумию.
— Как так? Вы думаете, что они не смогут, потому что — импотенты политические?
Вы, наверняка, знаете их подноготную? — к Лёхе подошел сильно выпивший мужчина в костюме, белой рубашке, галстуке в горошек и бордовых штиблетах, как у Элвиса Пресли на Том Свете.
Под мышкой у мужчины рыжий кожаный портфель (Лёха видел подобные портфели в старинных кино), в руках поднос, полусъеденный и полувыпитый, как пожилая невеста выпита другим.
— Опомнитесь! Как вы не примете новую реальность с Дягилевским балетом и Шопенгауэрским театром?
Срамота, помилуйте, братец, срамота! — мужчина смотрел в Лёху, разговаривал с ним, но, очевидно, принимал за другого, за своего приятеля спорщика из интеллигентной среды, где мужчины девушек по попке не похлопывают в рабочий полдень.
Лёха глядел на интеллигентов свысока: разве интеллигент отработает смену и даст стране железяку, нужную в быту и на производстве конфет?
Интеллигент пьет кровь из рабочего класса и трудового крестьянства, но пьет с умом, как пиявка, и называет своё кровопийство просвещением.
Интеллигент погрозил Лёхе пальцем, протер галстуком запотевшие, как окна в бане, очки:
— Ничего особенного о нём не знаю, словно у меня мозги вырвали с корнем.
Но как она решилась на подобное безрассудство, зачем потеряла родовые корни и поставила себя на одну ступень с узницей из склепа?
Проклятый олень с золотыми рогами — сколько еще чужих бед он поднимет на рога и затопчет копытами, величиной с дом?
Помяни моё слово, братец, всё сбудется, всё пойдет путём, но не тем путем, которым шел товарищ Ленин, а путем пойдет околоточным, таинственным, особым, выгодным подлецам и особым людям с экстренными надобностями.
Видел ли ты кабана в лесу, милейший?
— Кабана видел, секача! — Лёха влился в разговор мутной струей портвейна. — Кабан кабану рознь.
Кабана не только видел, но и подстрелил, как в очко попал.
Глистов много в кабане, мясо надо жарить долго на адском огне.
— Ха! Да не того ты кабана видел, голубчик, не того!
Я решительно не понимаю и спрашиваю своё сердце: похож ли настоящий рыцарь на кабана со свиным рылом?
Попрекни меня, пожури, милейший, но подругой мальчишки я никогда не стану, даже, если он тяготится любовью мужней жены.
Унижения, обиды, сила страсти и охлаждение чувств испытал я, когда упал в Терек.
Ненужная речка Терек — течет, бурлит, холодит, а толку в ней — ноль без палочки.
Вот Волга, матушка Волга, она — река от края и до края, во всю ширь, во всю осетровую глотку.
Пойду в бурлаки, выйду на Волгу, как гаркну:
«ОГОГОГО!»
Вороны от моего крика разлетятся в стороны, а чайки замертво упадут.
Никто не назовет мой крик преступлением, потому что я знаю основы основ, а планировка парков развивает склонность моего мышления к скульптурам.
Эстетически не оценивай меня, парень, не жури, потому что все эстеты — педерасты.
Знаешь ли ты, что предметная, непосредственно-изобразительная сторона является доминирующей по сравнению с художественной идеей, а все идеи — тьфу на них!
Срамота!
Не знаешь? И правильно, что не знаешь, от знаний индюки дохнут в полях.
Голодные индюки, а им много пищи нужно, чтобы разжирели, как американские индейцы или индейки.
Свет в очах померкнет, но индейка американская отдаст свою жирную лапу коммивояжёру или Рэмбе.
Предрекаю тебе встречу с Рэмбо, но и на Рэмбо плюй!
Рэмбо со своим кинжалом и индейским луком не помог бы ей и крысам, что живут в подвале, словно эмигранты из Африки.