Выхожу из лифта, а она уже стоит у дверей, словно березка белая выросла на придверном коврике.
Я бы прогнал её, но с удивлением заметил, что шубка у неё королевская, горностаевая (я видел эти шубки на картинах, да и то Короли не в шубках, а в позорных накидках, потому что денег на шубку не хватило).
Комета к земле летит, всю воду высосет комета, лишит человечество атмосферы и жизни, но не думал я в тот миг о комете, а размышлял: кто же купил ей эту шубку? за какие её заслуги наградил шубкой? и сколько денег в пересчёте на голодных детей и стариков Поволжья эта шубка стоит?
Но старики Поволжья — беззубые и кривые, а с ними дети с выпученными животами ушли из головы, когда я вспотел от волнения, потому что порядочные девушки в шубках не расхаживают, а, если и накидывают дорогую шубу, то на голое тело.
Куда она пришла и зачем, если я по цене намного ниже шубки из горностая?
Возможно, шла она к своему мужу, то есть ко мне, а затем забыла на пороге, что в шубке из горностая на голое тело, и задумалась о своей судьбе и о моих рогах северного оленя.
Из рогов чукчи добывают порошок для усиления полового органа, а москвичи из оленьих рогов дома строят.
Смотрит на меня, улыбается, а у меня чуть ли не белая горячка начинается повторно: презентация, диссертация, встреча с директором, вечеринка, корпоратив — когда только работаем? когда стране искусство даем?
Я присел на ступеньку, хотя штаны у меня дорогие, из бутика Пьер Карден, словно я принц Уэльский.
Что в этих принцах? Бегают голые по отелям, прикалываются, а весь мир на них зубы скалит и флагом отмашку дает на взлет «Боинга».
Сидел я на ступеньках, пока попа не отмерзла, а затем завалился на бок, упал, потому что центр тяжести в теле сместился, в голову перешел, как у носорога.
Рог у носорога небольшой, но заметно отличается от рога бегемота, потому что у бегемота рога нет.
Бегемоты злые, мать их, затопчут большими свиными ногами.
Отдыхаю на боку, силы собираю, но, чтобы значимо лежал — с укором и немым вопросом в очах смотрю на неё и жду, чтобы она открыла дверь в квартиру и позвала меня за собой, или втащила, а затем рассказала историю шубки из горностая.
Я бы зажег свечку — потешно мы свечки зажигали на коллоквиуме, освещали, просвещали: нам электричество отключили за неуплату, а мы свет несем свечками, даже чуть не спалили ценнейшие труды и скрипку Монмарти.
Скрипка, нет, не похожа она на скрипку, даже на голую виолончелистку не похожа.
Приезжал мой друг из Канады, деньгами сорил, словно курей кормил.
Всё показывал, как он хорошо в Канаде устроился дровосеком, или гомосеком.
Друг повел меня в сауну, и виолончелистку голую заказал, как высший шик.
На балерину голую денег у него не хватило, а на виолончелистку — в самый раз, словно три дуба продал.
Я просил пригласить поэтесс — намного дешевле они виолончелисток и душевнее.
Но на поэтесс друг не согласился, а, когда решился, то деньги — фью, улетели хваленные, и никакой он не богач канадский, а — бедняк.
Против моей докторской диссертации его канадская пила «Френдшип» не пилит.
Чуть я не заснул тогда на лестнице, когда на шубку смотрел и виолончелистку вспоминал с небольшой грудью.
Грудью она по струнам водила — смешно, но никакого эстетического удовольствия я не получил, потому что ошпарился кипятком.
Нет, не похожа в шубке на виолончелистку, потому что шубка — вторая кожа с шерстью, и была она лицом бледная, а губы накрашенные, ярко красные, словно пила кровь молодого лорда Джастина.
Наша модель Водопьянова, как вышла один раз за лорда замуж, так у неё по жизни и покатили женихи миллиардеры, в очередь стояли, потому что миллиардер простую девушку не возьмет, ему только после другого миллиардера подавай.
Но девушки по сравнению с искусством — ноль, и в прямом смысле, что ноль без палочки, потому что у девушек ТАМ пусто, вакуум, как у Венеры Милосской.
Это меня видения напугали, не привидения, а — видения кошмарные.
Иногда, когда я болею, я крепко держу себя за руку, чтобы сам от себя не ушел в расстройстве и потрясении нервами — так колдун вуду видит себя со стороны.
После дня искусства я долго болел, но болел не поэзией и не прозой, а болел неподвижным вглядыванием с усиленными попытками сообразить и исполнять свои мысли обыкновенно, как в книгах.
Думал я, а она в своей шубке смотрит на меня с выражением восторга и мучительного страха, присущего студенткам на экзаменах.
Я решился на лестнице, что завтра же схожу к наркологу и спрошу его о смысле жизни с девушкой, с женой, которая уходит в никуда и из ниоткуда возвращается в горностаевой шубке на голое тело.
— Жена наставила тебе рога, а ты в запой ушел, интеллигент? — Лёха не жалел мужчину, не испытывал к нему дружеских чувств, но разговаривал с ним на равных, потому что одного мужского пола. — Больше закусывай, на других баб посматривай, тоска тогда и уйдет, как стружка с детали.
Если бы ты работал на заводе, то понял бы меня сразу, а так — пройдут годы, горностаевая шубка твоей жены истлеет, у тебя борода вырастет и выпадет, и ты поймешь, что бобина для мужчины значит больше, чем баба.
— Вы, бедное создание, меня смеете принимать за слабую особь, что не в силах постоять за честь жены в шубке! — интеллигент разозлился, теребил галстук, но в драку с рабочим не лез, понимал, что кулак сильнее искусства. — Вы не смотрùте на меня, как на голодающего крокодила; я только с виду слабый, а ум интеллигента он намного прочнее ума рабочего.
Вы же не знаете Пастернака, а я Мольера в подлиннике наизусть знаю, словно у меня не мозг, а — быстродействующий компьютер.
Я вас на дуэли, милейший, сражу наповал стрелой не Амура, а — пития.
Питие есть веселие на Руси! И только мы, интеллигенты понимаем правильно питие, пригубляем, а не как вы — бадьями сивуху кушаете.
ХА-ХА-ХА-ХА!
Интеллигент налил в пластиковый стаканчик на донышко пиво, чуть-чуть прикрыл дно, словно стеснялся за трудовую интеллигенцию.
Лёха щедро, без спроса долил стакан интеллигента доверху водкой и прямым рабочим взглядом, взглядом, который сокрушал скульптуры голых баб в Зимнем Дворце, уничтожал интеллигента.
Интеллигент дрогнул, махнул рукой, а затем в бесшабашной решительности, словно брал урок музыки у Баха, выпил стакан до дна!
— Вы поможете мне исправиться, братец! — интеллигент мягко улыбнулся, снова погрозил пальцем — так учительница грозит пальчиком физруку.
Он упал мягко, по-интеллигентски раскинул руки, будто убитый красноармеец.
Лёха допил пиво из бутылки интеллигента, почесал себе за ухом (нет ли вшей?):
— Во как!
В душевой, во как
После смены Лёха принял немного на грудь с Серегой, Колькой и Митяем, пошел в душевую — сегодня вспотел и прокоптился у станка, как поросенок на вертеле.
В душевой кабинке кто-то фломастером написал на стене свежую мысль «Анатолий Маркович — гад», и Лёха подивился — надо же, не поленился парень, взял под душ с собой фломастер — так браконьер на охоту берет плюшевого зайца для приманки медведя.
Лёха голый стоял под душем, закрыл глаза от удовольствия, приглаживал волосы и фыркал буйволом в индейской резервации.
Когда он открыл глаза, то обнаружил, что на него пристально смотрит кадровичка Елена (по совместительству уборщица), похожая в своем гневе на евнуха из гарема падишаха.
Елена в белом халате уборщицы, в резиновых тапочках, в желтых резиновых перчатках (Лёха вспомнил — сантехнические) озиралась на швабру, но мило и естественно, словно не в мужской душевой, а на гребном канале чемпионка России по гребле на байдарках.
Лёха смутился, прикрыл руками низ живота, будто прятал дурную болезнь.
Он ждал, что Елена протрет пол и уйдет в свою работу, дальше по цехам и душевым с грязными полами.
Но молодая девушка не уходила, а внимательно осматривала Лёху, словно с него мерку на гроб снимала или на свадебный костюм.