Да, трудовая дисциплина и рабочая гордость, как на золотой миле.
Но где рабочая гордость, если ты, Лёха, с браком работаешь, как бракованный кобель.
— Я план перевыполняю, Дмитрий Борисович!
Передовик труда, у меня переходящее знамя на станке часто болтается, хотя и проку от него немного, меньше, чем от премии.
Нет, знамя — пустячок, но приятный, как голая девка по телевизору.
— План перевыполняешь, но восемьдесят процентов брака у тебя, Лёха, в плане.
Мы закрываем пока глаза на брак, как на войну в Китае закрываем.
Брак, он и в Африке брак, если бананы тухлые.
Раньше, при товарище Сталине, тебя бы за брак расстреляли у Кремлевской стены, а сейчас — по головке гладят, переходящее знамя на станок отмечают, словно Кантария и Иванов на Берлинскую стену залезли.
Страна от твоего брака не разорится, несколько литров нефти, проданные в Чехословакию, покроют твой брак.
А один запуск ракеты перекроет брак всего завода — вот то-то и оно, то-то и оно.
Бракованные детали пойдут на переплавку — металлургам на радость.
— Во как!
— Да, Лёха, во как!
Пьешь на производстве!
Сачкуешь, работаешь спустя рукава…
— План перевыполняю!
План по браку перевыполняешь, трудовая кость!
Все я прочитал в твоем взгляде затуманенном парами алкоголя.
Возможно, что у тебя мысль перебежать к китайцам, на китайские заводы по пошиву верхней одежды и нижней обуви.
В отчаянии я обдумывал ситуацию, когда все рабочие сбегут на Запад, Восток, Север и Юг, а в цехах воцарятся пауки, величиной с собак и крысы тигровые с зубами и клыками.
Видел я в фильме огромную крысу и испугался, что она меня съест.
Когда возникла мысль покончить с разгильдяйством, леностью, злоупотреблениями на производстве, я разволновался и почти не удивился, что обнаружил себя в женской раздевалке.
И знаешь, что я увидел в женской душевой, Лёха?
Увидел, пока меня не прогнали взашей, а Настюха так пендаля дала на прощание — не пожалела, что я ошибся адресом, а по причине плохого зрения мало что увидел, хотя и в очках, протертых до дыр.
Смысла нет укорять рабочих, если они смотрят на мир моими глазами, без жестокости к своим товарищам, но с презрением к балеринам и чудовищным людям, которые с утра до вечера танцуют на улицах, а девушки у них в коротких юбках и без нижнего белья.
Пусть лучше брак на производстве, чем пляски и песни бесовские.
Ах, что это я о браке заговорил: брак — плохо, и ты, Лёха, работай без брака, а то премии лишим.
— Без премии нельзя, Дмитрий Борисович! Зарплата с Гулькин нос, а премия — тоже маленькая, но звучит красиво.
Если в бутылку нальют бурду и назовут её бормотухой или паленкой, то бурда в глотку не полезет.
Но, если в бутылке та же бурда, а обзывают её наилучшим французским коньяком, то выпьем с радостью.
Так и премия — маленькая, но эффект от неё, как от французского коньяка из стопки, которую подносит балерина в пуантах.
— Балерина — хорошо, и французский коньяк — отлично, но не наши они, не наши! — Дмитрий Борисович пригладил волосинки на макушке, словно гладил себя за разумные речи. — Без премии, конечно, никого не оставим, иначе чудовищная боль истерзает моё сердце, и я перейду на позорное положение вши поднарной.
Вши на заводе искоренены, но я часто думаю о них: бедненькие животные, беззащитные, словно редиска в урагане.
Стукнешь вшу о станок — она и развалится, несчастненькая.
Слезки невидимые капают из малюсеньких глазенок, сумасшедшие мысли бродят в голове вши, а она, как ни пиши — родная, потому что — заводская.
Помню, как прислали нам на производство в Киров вшивую девку, только что после колонии, короткостриженую, но желанную до боли в мозжечке.
Может быть, не так хороша девка, как я видел её — смотрю с высоты лет, но тогда для меня она — символ трудового счастья.
Варвара — краса, короткая коса.
На зоне их коротко стригли, а про косу я выдумал, потому что волосы у Варвары быстро росли.
За что загремела на кичу по малолетке — не знаю, не спрашивали тогда, потому что — неприлично, как без ушей по Красной площади пройти.
Сейчас отсидкой гордятся, а тогда — позор, вымазанное калом лицо.
Подкатывал я к Варваре, робко подкатывал, помогал, напильники ей приносил самые лучшие, как в маникюрных кабинетах.
Но чувствовал, и ясным солнышком меня озаряло, что Варвара долго на заводе не продержится, что с её тюремными замашками и великосветским воспитанием лучше в яслях или в школе, чем на заводе.
Я задавался вопросом: если Варвара столь красивая и желанная, то почему не стала проституткой, или почему не зовёт меня в жены, потому что я — перспективный, и у меня комната своя в жилом доме, где с утра до вечера играет гармошка, как в филармонии.
Лучше бы Варвара застрелила меня, или намотала мои волосы… нет, волосы у меня тоже короткие в те времена… намотала бы мой халат на деталь, и меня бы с чувствами разорвало, как в хлопушке на Новый Год.
Конечно, я понимал, что Варвара, хотя и судимая, но стоит выше меня на социальной лестнице, потому что у неё сиськи и вагина, а у меня только — мошонка и красный нос.
Но с исключительностью молодого бойца трудового фронта я боролся за внимание девушки, и вся моя жизнь, недоразвитость в смысле политической подготовки на том шаге меня поддерживали, как ты вчера поддерживал Серегу, чтобы он после смены не упал на холодные плиты.
Я бы убил Варвару, если бы нашел в себе силы, но она перевыполняла план, и работала без брака, поэтому я не убил её, а подготавливал свой следующий шаг, величайший по разврату.
Возле завода стояла забегаловка, шалман, рыгаловка — вроде бы негласная, нельзя в то время было по кабакам рабочему человеку шариться, не то, что сейчас.
Но в то же время партия и правительство понимали, что лучше рабочий выпьет в заводском шалмане, чем пойдет на сторону — а на стороне и до измены Родине в пользу японцев недалеко.
В шалмане я бы напоил Варвару портвейном три семерки, добавил бы пива, а затем бы сделал предложение руки и сердца — так Махмуд женится на гареме Султана, а затем поджигает гарем.
О разврате я не думал, потому что — честный и неопытный в разврате, словно в школу не ходил и Филиппка Толстого не читал.
Разврат проник в сердце Варвары еще в колонии, и я чувствовал его, представляя механические движения, но только после свадьбы — так папуас не касается козы в Лунные ночи.
В намеченные день я набрался храбрости и после профсоюзного собрания пригласил Варвару в шалман под предлогом перекусить за мой счет картошкой с селедкой.
Варвара пошла легко, словно ожидала от меня предложения — так под гипнозом инки идут на алтарь ацтеков.
Я упустил инициативу, и Варвара сама командовала в шалмане, подливала себе и мне, пила лихо, с девичьими замашками, как комиссар Фурманов.
Никакой любви ко мне, ни интереса, ни толчка души в мою сторону, словно я — электрический шкаф, а не молодой парень с мечтами и вознесениями под облака.
Я страдал, да я тогда страдал, но не знал, потому что мало опыта общения с красивыми опытными девушками, не знал, что дальше делать, словно ударился головой о станину.
От страха я пил одну за другой; Варвара не отставала, и казалось иногда, что она пьет сама с собой, в одиночестве, в тайге, где бродит её любовник — бурый медведь.
В сказках часто медведи забирают к себе женщину, живут с ней, как муж с женой, и бабы не жалуются на мужа-медведя.
Возможно, что и Варвара на зоне валила лес, а любил её сзади медведь.
Но мои домыслы уплыли в водке, и я вырубился тогда, позорно напился, а у Варвары, как я потом понял — лишь легкое опьянение, равное трезвости водителя дальнобойщика.
Через неделю после нашей встречи (а я рассчитывал, что через пару недель повторю заход к Варваре) она уехала в Москву на конгресс бывших заключённых, перевоспитавшихся на заводе.
В Москве Варвара попала в балетное училище — тогда можно в любом возрасте, а сейчас только с трех лет, после пеленок сразу в балерины.