Окончила училище и дальше — в Австралию на должность прима-балерины ихнего театра плясок и балета.
Вот так судьба закручивает, Лёха!
Варвара в Австралии сгинула без меня, живет, танцует, я с ней недавно по интернету переписывался, а — хули толку мне, с залысинами? — Дмитрий Борисович криво усмехнулся, высморкался в руку, вытер руку о кресло. — Не подумай, Лёха, что я жалею, что остался на заводе, а не двинул в танцоры вслед за Варварой.
Не променяю свой завод даже на любовь!
Ах, да! Зачем я тебя вызывал, Лёха?
— О трудовой дисциплине, о пьянке на производстве говорил, Борисович, слова кидал бриллиантами.
Укорял меня, говорил, что нельзя так, чтобы пил на производстве и брак гнал, как пургу.
Да и сам я понимаю!
— Что ты понимаешь, Лёха?
Ничего ты не понимаешь, но кость свою держишь высоко.
С Настюхой ты долго болтал у станка, когда она профсоюзные взносы собирала, как зерна пшеницы на спирт.
Никто не работал, следили за вами, а Сергей Георгиевич аж живой в гробу перевернулся.
Молодец ты, Лёха!
Завод гордится тобой! — Дмитрий Борисович извлек из шкафчика ополовиненную бутылку водки «Праздничная», разлил по стаканам, как свою молодость разливал.
Выпил первый, вытер губы рукавом, смотрел в окно, словно ждал, что в белых одеждах появится балерина Варвара.
Лёха выпил, крякнул, тоже по-рабочему вытер губы рукавом:
— Во как!
В едином рабочем строю, во как
На Первомайскую демонстрацию двинули дружно, словно в колхоз.
Давно вышли из моды Первомайские демонстрации по стране, но рабочий класс держится за демонстрации, как за последнюю деталь.
В едином рабочем строю вышагивали рабочие завода, интеллигенция; и лица интеллигентов не отличались от лиц уборщиков и рабочих — так картины Репина не отличаются от картин бурлаков на Волге.
Приняли перед демонстрацией хорошо, и с собой взяли, потому что — холодно и по традиции.
На первых маевках рабочие пили и гуляли, но разве это рабочие?
Интеллигенты под рабочих косили, а потом всю власть захватили, как сапогами затоптали идею.
Сейчас, наоборот — даже интеллигенты — рабочие, и не нужны им бабы заморские и балерины в пачках, а только подавай своё, черную кость.
Серега, Колька, Митяй и Лёха шли рука под руку — чтобы не упали, и еще с ними — Настюха, а Елена присоединилась чуть позже.
Сначала Елена думала примкнуть к интеллигентам, потому что сама — прослойка между интеллигенцией и рабочими, но затем решила, что с интеллигентами, хоть и весело, но не до упаду, и интеллигент по пьяни не схватит, не начнет приставать действиями, а пустит слюни и будет рассуждать о соловьях и розах.
Серега, Колька и Митяй о розах не знают, но нальют и схватят, аж до глубины маточной продерет дрожь.
Пошло, гадко, но необходимо и тянет, тянет, как затягивает на коленчатый вал.
Серега перебрал, висел на руках, но мыслил четко, будто с профсоюзной трибуны зачитывал доклад о бедственном положении сталеинструментальщиков Новой Зеландии:
— Да неужели это правда, что я свалился в выгребную яму, где опарыши и голодные крысы?
У нас на заводе чистые туалеты заменили на выгребные ямы с дыркой в досках?
Стыд и позор родному Отечеству, потерявшему чистоту духа!
Неужели мы впали в порок, и я не выпью чистого белого на брудершафт с Настюхой!
Настюха! Ты где, певица наша канареечная!
— Здеся я, рядом! — Настюха без насмешки, даже с любовью смотрела на пустые озера глаз Сереги — так вампир таращит красные буркалы на привидение. — Туалеты у нас на заводе — прежние, Серёга, а воняет от тебя, как от кошки.
Ты нечаянно сделал в штаны, но застирал самостоятельно, дружок.
Честь тебе и хвала, потому что ты мужик хозяйственный: сам обгадился, сам и обмылся, как в крематории. — Настюха подмигнула Серёге, и нет в её словах неправды и литературной иронии, потому что от чистого сердца говорила; не жалела Серегу — а что его жалеть, когда ему хорошо!
— Крематорий! Мыло! — отозвался Андрей Иванович из планового отдела — корабль на корабле. Андрея Ивановича также, как и Серегу, поддерживали под руки друзья, но друзья-плановики. — Преемственность классовых корней, перетекание из пустого в более пустое, но тара — золотая.
Не может того быть, чтобы китайцы купили наш завод с душевыми и столовой, где котлеты из хлеба вкуснее, чем из мяса.
Если я до сих пор еще не сошел с ума, то только благодаря производственному плану: он для меня — и папа, и мама в юбке.
Разве в здравом рассудке тот, кто пьет водку не по плану?
А, если женщину любит не по плану — разве это порядок геометрический, мать его итить!
И, если я упаду в гроб живой, а крышка надо мной хлопнет, и гвоздь сам по себе забьется, то — тоже по плану.
Мы поем, пляшем, руками машем, а в уши дует из разбитого окна, — всё по плану!
Пил я с приличной женщиной на брудершафт, и по плану думал, что она пойдет со мной в постель.
Женщина в кабаке, знаете, что оказалось под юбкой?
Ладно бы — подсадка, которая разводит клиентов на деньги — откуда у меня деньги, я с собой в кабак больше тысячи рублей не беру, потому что знаю — сколько взял, столько в кабаке и оставлю, либо — клофелинщица, но я клофелинщиц не интересую, по той же малооплачиваемой причине.
Без денег разрешила под юбку руку засунуть; ладно бы я поклялся интересной фразой взять её в жены, то она бы в мыслях себя вознесла до первой леди в гареме, и не убила бы меня ради другого молодого любовника в отравленной рубашке, но без моих заверений и клятв разрешила.
Я поднял восстание, обрадовался, прозвучал, как фраза дьявола, который любит, чтобы нарушали план, чтобы война помешала производственному процессу.
Рука под юбку скользнула, а там, разумеется, что нет нижнего белья: порядочные женщины в кабак нижнее белье не надевают — так смелый полицейский не натягивает бронежилет, когда ложится спать с женой.
Под юбкой у приличной женщины — мужские причиндалы, как у осла.
Время, веянья, мода, но причиндалы зачем?
Я потом свою руку драил, как Сидорову козу, как ржавое ружье.
Пью тоже по причине нервного расстройства, а не по празднику!
Слава труду!
Мир! Труд! Май!
— Мир! Труд! Май! — Лёха подхватил громко, вытащил фляжку, отхлебнул и пустил по кругу, словно трубку Мира Чингачгука.
— Мир! Труд! Май! — заводчане громыхали: и нет санкций против России, нет войны на Украине, нет ненависти к россиянам от всех наций с бледными лицами, пусть даже бледные лица черного цвета.
Рабочий класс широко шагает, глубоко пашет, пока не упадет!
Вдруг, Лёха почувствовал сильнейший рывок — так захватывает наживку пудовый сом и тянет, тянет в омут.
Лёху вырвало из рядов трудящихся, потащило в хилый лесок, словно волосы на голове старого зека.
Настюха вела Лёху, не отпускала, держала крепко за руку, словно она — змеелов, а Лёха — змея.
Они зашли за широкий тополь, Настюха почти швырнула Лёху к дереву, прижала и крепко-крепко целовала его в губы со страстью молодой кобылицы.
Лёха сначала стеснялся, но не от неопытности стеснялся, а потому, что не ожидал, что Настюха, которая грезила о карьере певицы международного масштаба и не давала поводов для ухаживания, сейчас сама налезала, как стружка с детали падает на станину.
Девушка оторвалась, но Лёху держала не губами, а руками, боялась, что он убежит под грохот Праздничных барабанов.
— Не пугайся, Лёха! Лови миг удачи!
Я просто так тебя захотела, мелькнуло — и взяла напрокат, как катер на подводных крыльях.
Постоим, выпьем, пообжимаемся — какой же праздник рабочий без этого? — и своих догоним, снова в строй.
Я себя на тебе не погублю, потому что у меня впереди звездная дорога эстрадной певицы, а ты останешься на заводе, оттого, что воли в тебе нет.
Воли нет, а сила мужская в избытке, словно ты не рабочий, а — электрошкаф. — Затем Настюха внимательно посмотрела в глаза Лёхи, положила правую руку его себе на левую грудь, а левую руку — на правую ягодицу.