Дядя Коля инвалид, ему ногу оттяпали по пьяни на киче, но не хвастает, пальцы веером не ставит, хотя иногда несносный, словно год в Царь-Колоколе просидел без еды.
Он прибивал фанерку к палке, стучал молотком, прыгал на одной ноге и матерился так, что негры в Африке, наверно, покраснели от стыда за Россию.
«На-ка, Лёха, — дядя Коля меня подозвал по совести, — прибей фанеру, забей один гвоздь — и достаточно, пить пойдем на радостях».
Я принял из рук дяди Коли старый молоток на дере-вянной ручке — так молодой зек принимает от пахана чаш-ку с чифирем.
Гвоздь ржавый, кривой, с затупленным концом — дя-дя Коля из экономии его откуда-то выдернул и прибивал этим уродом фанерку.
Я гвоздь на камне выпрямил кое-как и попытался прибить фанерку — пять минут мучился, пальцы себе от-бил, а гвоздь ни на миллиметр не входит, словно в бетон, или я — импотент.
Дядя Коля кроет меня отборным матом — опять же для негров в Африке, смеется, говорит, что руки у меня не из того места растут, и не верит, что я одним ударом на стройке гвоздь забивал, словно козла на алтаре в Иеруса-лиме.
Молоток со шляпки гвоздя соскальзывает, по паль-цам бьет, я тоже в ответ матерю и дядю Колю, и молоток, и его гвоздь старый ржавый и кривой, как и сам дядя Коля.
Почти невозможно забить гвоздь скошенным молот-ком, круглым от старости, сбитым и в фанеру на весу.
Я объясняю дяде Коле премудрости столярного дела, что нормальный гвоздь нормальным молотком фирмы «Ествигн» я забил бы с первого раза, а перед этими молот-ком и гвоздем я бессилен, сконфужен, и мыслю в обратном направлении.
Гвоздь так и остался, я от злости отшвырнул никчем-ный молоток — так обезьяна выкидывает шкурку от банана.
Дядя Коля надо мной смеется, детям и старушкам рассказывает, что я слабак, что гвоздя не вобью, а мужики, которые гвозди не вбивают, бабам не интересны.
В довершение моего позора пришел Серега, сильно под градусом, а Серега — два центнера мышцы, и с двух ударов забил гвоздь, прибил фанерку детям на радость, а мне на позор.
Я видел, что Серега и без молотка пальцами гвоздь вдавит, хоть в фанеру, хоть в бетон, хоть в Марианскую впадину.
— Вдавит гвоздь пальцами, забьет гвоздь в бетон? — историк покачнулся на скамейке, рыгнул, с уважением по-смотрел на утку, потому что утка — водоплавающая, а каждое плаванье — мастерство. — Серега твой — настоящий рабочий парень!
А ты, не обижайся, не мужик, если гвоздь в фанеру не забил!
Вот то-то и оно, то-то и оно! — мужчина захрапел, за-снул сном неизвестного бурильщика нефти.
Лёха сплюнул под ноги, выкинул пустую бутылку под лавку и со злостью произнес:
— Во как!
Около станка, во как
После обеда, когда Лёха включил переднюю переда-чу на станке, подошла Настюха в синем отутюженном ха-лате.
Настюха — своя, в доску, как парень, но мечтает о ка-рьере эстрадной звезды, певицы Кремлевского масштаба.
— Лёха, я собираю профсоюзные взносы на вечерин-ку профсоюзных деятелей и членов заводского комитета, — Настюха перекрикивала шум станка и других станков, словно около водопада звала любимую собаку Мими. Го-лос у Настюхи звонкий, окрепший на тюремной баланде (Настюха недавно откинулась с кичи). — С тебя, Лёха, тридцать шесть рублей сорок восемь копеек.
Давай и распишись, где галочка! — Настюха протяну-ла Лёхе ведомость — так расторопная невеста протягивает родителям богатого жениха икону для благословения.
Лёха с утра с Серегой, Колькой, Митяем и Пашкой принял в раздевалке — на рабочий день зачин, поэтому настроение с подъемом, задорное, живое, как у щенка.
Настюха и без алкоголя выглядит шикарно, а после выпитого — Королева эстрады и Красоты Солнечной Си-стемы, хотя не во вкусе Лёхи.
— Ах, Настюха, где галочка, там и палочка!
Палочка колбасы брауншвейской!
ХАХАХАХА!
— Ты, Лёха, зубы не скаль, а подписывай и деньги давай в общую кассу.
Мы же не бандиты, мы — профсоюзная организация рабочих, поэтому деньги в общак отстегиваем своевремен-но и по понятиям.
Неловко мне смотреть, как ты глазеешь на мои сись-ки. — Настюха сделала грозное лицо, но пробивались лучи-ки довольства (Лёха отметил её красоту, заигрывает, а за-игрывание только беременным моржихам не нравится).
— С превеликим удовольствием, Настюха! Курица кудахчет, свинья хрюкает, а я пою от счастья.
День, день сегодня выдался знаменательный!
АХАХАХА!
ХАХАХ-ХА!
Песня поется.
— Ты, Лёха, не балуй!
Не очень тут! — Настюха с видимым сожалением, что вынуждена не принимать хихоньки и хаханьки Лёхи, шут-ливо ударила его по руке ведомостью — так барышня заиг-рывает с гусаром. — Я Сергея Георгиевича уважаю, поэто-му с другими лясы не… — Настюха забыла, что бывает с лясами — точат ли их, разводят ли их, как мосты, поэтому свернула красивую фразу, — лясы — нет ляс!
— Сергей Георгиевич? Завхоз? — Лёха удивился и развеселился еще больше, словно увидел раздавленного лошадьми курьера. — Ему в обед сто лет!
И жена у него, и дети, а не стоит — он нам сам расска-зывал в курилке, что освободился от почетной обязанности по курам топтаться.
Во как!
— Сердцу не прикажешь! — Настюха гордая, потому что — оригинальная, оттого, что любит старого женатого импотента, вознесла себя на Олимп. — Сергей Георгиевич — не зубоскал, он — положительный со всех сторон, поэто-му — не смей, Лёха, не смей!
Шуточки свои прибереги для шалав подзаборных, а я — будущая Звезда!
— Во как! Звезда!
Ладно, оставлю шуточки в знак почтения к сединам Сергея Георгиевича, повезло ему, как крейсеру Авроре! — Лёха снял улыбку, смотрел серьезно, но в душе бегали озорные кошки. — Вглядываюсь я в станину и прихожу в восхищение, словно меня медом облили!
Прекрасная станина, и счастлив тот, кто на ней на са-лазках — туда-сюда, туда-сюда!
— Я же просила, Лёха! Без пошлостей! — Настюха надула губы — так по её мнению (она видела в фильмах) обижаются порядочные девушки на пошлости ухажеров с усами и тросточками. — Не заглядывайся на мою станину, не тебе на ней работать!
— Я не на тебя смотрю, Настюха, — Лёха округлил глаза (откуда только смелость пришла? из бутылки со сме-лым джином?). — На свой станок смотрю, любуюсь, он — лучше любой бабы, и станина блестит, манит меня, манит, к работе зовет.
Что станина, вот коробка подач — да — никому не даст, а мне дает, потому что я — хозяин агрегата.
Одному — кооператив, другой тащится оттого, что — хозяин банка, а я — хозяин станка.
Да, коробка она — огого! Передачи у неё — агага! — Лёха рассуждал о коробке передач, а смотрел на бедра Настюхи, словно искал в них солидол.
Девушка понимала второй смысл, кусала губы, ушла бы давно, но как уйти, если Лёха комплиментами замысловатыми сыплет, как горохом из банки.
Если бы прямо домогался, то — другое дело, ушла бы, даже хвостом на прощание вильнула, как русская псовая борзая.
— Не о моей ли коробке передач ты говорил? — Настюха на всякий случай спросила, иначе язык бы засох. — Знаю я твои шуточки, Лёха!
Говоришь о коробке передач, а намекаешь, что я тебе дам!
Не дождешься! Я уже говорила, что не дождёшься?
Не помню, но повторяю — не дождешься!
— О чем ты, Настюха? — Лёха щеткой-сметкой ски-нул опилки на пол — Елена уберет, потому что вторая став-ка у неё — уборщица. — Коробка передач — да, манит меня, но на то я и мужчина, рабочий, чтобы имел интерес к ко-робке передач, как скрипач обожает свою скрипку.
Ты же не обвинишь Сергея Георгиевича за то, что он с любовью смотрит на накладные, словно не бумажки с цифрами, а твои фотографии, когда ты на нудистком пля-же.
— Ты подглядывал за мной на нудистком пляже, Лё-ха? — Настюха чуть не выронила ручку, но вовремя вспом-нила, что она девушка — свободная, открытая и певица: — Низко и маньячно, Лёха!