Гвилт протянул ему его палочку, и Ремус стиснул её пальцами. Десять дней он к ней не прикасался, и сейчас испытывал странное чувство, будто держит в руках чужую вещь, будто что-то неуловимо изменилось в нём. Десять дней он жил среди других оборотней, ел безвкусную скудную еду, мыл грязную посуду, ссорился и мирился, дрался и врал. Десять дней эта затерянная в горах деревушка была его домом – неуютным, холодным домом. Домом, в который забрались чужаки. Холод пробежал по его позвоночнику. Волосы на затылке приподнялись. В груди снова, прямо как в полнолуние, зародился глухой рык.
- Оставьте его здесь, – всё так же глухо сказал Гвилт, когда Мэтт и Стив шагнули к носилкам с телом Салмана. – Впереди нас ждут ещё мёртвые.
Бобби тихо застонала. Квентин стал белым, как снег. Он дёрнулся на месте, готовый помчаться вперёд, но Гвилт остановил его и зашагал дальше, по-прежнему держась впереди всей стаи.
На узком пространстве между деревней и лесом на земле лежали в ряд семь мёртвых тел. Авроры не тратили время на то, чтобы привести их в порядок, утереть кровь с лиц или хотя бы закрыть глаза. Авроров было девять или десять, они стояли позади тел, подняв палочки и направив их вперёд. Один из них держал Джин Феннелл, приставив к её голове волшебную палочку. Впереди всех стоял Барти Крауч. Тёмные глаза сверкали на бледном лице, алый плащ небрежно отброшен за плечи. Он был похож на римского полководца, перебившего жителей кельтской деревушки.
… Рано или поздно наступает момент, когда всякая надежда умирает. Когда рушится то, что казалось незыблемым, когда всё привычное стремительно летит в пропасть, когда настоящее становится прошлым, когда за спиной раздаётся скрежет ржавых ножниц судьбы. Глядя в лица авроров, не выражающие ничего, кроме отвращения к убитым и ещё живым оборотням, Ремус понял, что всё кончено. И в его голове снова зазвучали слова, которые когда-то изменили его жизнь, только теперь их говорил уже не голос отца, а его собственный.
…безумные, злобные существа…
Стю лежал третьим справа, между двумя женскими телами. Когда-то он показался Ремусу огромным, сейчас он как будто стал меньше, съёжился на холодной земле. Его руки были раскинуты, глаза широко распахнуты и полны ужаса.
…которые не заслуживают ничего…
Зельда была крайней справа. Её лицо было сплошь залито кровью, вытекшей из широкой раны на лбу, так что и черт было не различить, и узнать её можно было только по цветастому платью и седой пряди в спутанных кудрях.
…кроме смерти…
Джин не пыталась сопротивляться. Если бы аврор не удерживал её, обхватив рукой за шею, она наверняка упала бы к остальным мертвецам. Её лицо было застывшим, глаза пустыми и незрячими. Ремус внезапно понял, что не может оторвать взгляда от потёков крови, запёкшихся на её брюках.
- Нет!!!
- НЕТ!!!
- Что вы натворили?!
- Сволочи, сволочи!!!
Финн, Бобби, Урсула и Дэн закричали одновременно, и следом за ними закричали все остальные. Крики горя и ярости звенели в ушах Ремуса, но громче и ужаснее всех звучало гробовое молчание Квентина. Ремус посмотрел в его лицо – оно было таким же застывшим, как лицо Джин. Посмотрел в его глаза – в них не было слёз. Вообще ничего не было, они были пустыми, как окна нежилого дома.
- Ты трус, Крауч! – закричал ещё кто-то, и Ремус с трудом узнал голос Стива. Вся кровь отхлынула от лица мужчины, тёмная кожа посерела, чёрные круги залегли вокруг бешено сверкающих глаз. – Ты трус, который отправляет людей в тюрьму без суда, который может нападать только на беззащитных!..
Крауч только усмехнулся:
- Я смотрю, ты снова поменял сторону Томас? Сперва Пожиратели Смерти, теперь оборотни – и всё ради того, чтобы спасти свою шкуру! Это ты – трус, как и все твои старые и новые дружки. Впрочем, я пришёл сюда не для того, чтобы говорить с тобой.
Он повернулся к Гвилту. Тот стоял неподвижно, будто окаменев. Спустя несколько мгновений его взгляд наконец оторвался от окровавленного лица мёртвой Зельды, он медленно повернулся к Краучу.
- Замолчите, – сказал он. Просто сказал, не крикнул, но все тут же замолчали, только кто-то судорожно всхлипывал в толпе. Это короткое слово, словно топор, обрушилось на общий шум, заставив его затихнуть. Ремус посмотрел на вожака – тот по-прежнему стоял неподвижно, рука с палочкой опущена. Глубокие морщины обозначились на его лице, он не отрывал тяжёлый взгляд от Барти Крауча, а тот смотрел на него с торжеством, высоко подняв голову.
- Я ожидал найти тебя здесь, Гвилт, – громко сказал он. – Я уже решил, что ты сбежал, бросив самых бесполезных шавок позади, но парочку из них нам удалось захватить живыми. Мисс Доннелли в конце концов рассказала, что ты ушёл сражаться с Фенриром Сивым, хотя нам пришлось её разговорить.
Бобби опять застонала, зажав рот ладонью. Квентин внезапно рванулся вперёд, но авроры одновременно вскинули палочки, и тонкая линия огня протянулась перед оборотнями Гвилта, не давая им сделать ни шагу вперёд, к своим мёртвым друзьям и живым врагам.
- Игра окончена, Гвилт, – голос Крауча прямо-таки вздрагивал от торжества. – Сдавайся сейчас, ты и твои псы, и тогда, быть может, некоторым из них дадут сказать на суде слово в свою защиту. Тебе о таком и мечтать не следует. Сдавайся, и я сохраню твою жалкую жизнь. Может, я даже смогу убедить Визенгамот не приговаривать тебя к Поцелую дементора – только к пожизненному заключению.
Грегор в ответ сухо рассмеялся. Если бы Ремус ещё мог удивляться, он бы удивился.
- Мою жизнь, – повторил Грегор, словно пробуя эти слова на вкус. – Мою жизнь! Не трудись, Крауч – моя жизнь кончена. Она не принадлежит ни Визенгамоту, ни тебе, ни даже мне. Я умру сегодня. Но не ты отнимешь мою жизнь, проклятый убийца.
- Убийца? – яростно выкрикнул Крауч. – Это ты и твоя свора – преступники и убийцы, и ты ещё позавидуешь тем, кто уже убит, когда будешь гнить в Азкабане!
- Скажи это моему сыну, Крауч. Скажи ему, что его мать, которую насильно обратил Фенрир Сивый и которую я ни разу не взял с собой на охоту, была преступницей и убийцей.
В отличие от Крауча, Гвилт не кричал, хоть и говорил довольно громко. Голос его был более хриплый, чем обычно, может, от последствий полнолуния, может, от горя. Говоря, он ненадолго взглянул на Финна. Парень застыл у линии огня, глядя на тело матери, сжав кулаки, заливаясь слезами, Ремусу показалось, что в глазах вожака тоже блеснули слёзы. Он ни разу не видел, чтобы Гвилт проявлял к Зельде нежность или особое внимание, так же как и к Финну, но сейчас было видно, что он мучается от утраты и чувства вины.
- Пытаешься выставить меня монстром? – Крауч дерзко вскинул голову, отбрасывая со лба тонкую прядь волос. – Ты сам и есть монстр, как и все оборотни!
Ремус почувствовал, как в нём снова поднимается гнев, ледяная грохочущая волна, вроде тех, которые оглушительно разбивались о берег возле Азкабана. Сжав кулаки, он смотрел в бледное лицо Крауча, в его горящие торжеством глаза.
- Среди нас есть монстры, это так. Может, я монстр, но те, кого твои люди убили этой ночью – разве они монстры? Обычные несчастные, которых я взял к себе, потому что иначе они бы погибли! Скажи моему сыну, Крауч, что его мать была монстром! Скажи этой девочке, которую держит твой аврор, что её дитя было монстром! Тебе на это плевать, правда? Ты ненавидишь всех нас, просто за то, что мы существуем…
Крауч скривил рот.
- А тебе не приходило в голову, Гвилт, – тихо, но отчётливо прошипел он, – что вы не должны существовать?
- Так говорят Пожиратели Смерти, мистер Крауч, – громко сказал Ремус. – Если вы считаете себя вправе решать, кто должен существовать, а кто нет, значит, вы ничуть не лучше их.
Крауч повернулся к нему, презрительно скривил рот:
- Я прощу тебе эти слова, мальчишка, потому что обещал Аластору Грюму пощадить свою жизнь. Но это в последний раз. Твой отец тоже не умел следить за своим языком, и не мне тебе рассказывать, к чему это привело! Сдавайся вместе со своим вожаком!
Ремус молча направил на него палочку.
Сегодня утром он проснулся, забрызганный чужой кровью.