Взгляд вожака внезапно сделался очень тяжёлым, словно его серые глаза налились свинцом. Несмотря на то, что печка напряжённо трещала в углу, Квентину вдруг показалось, что вокруг стало холодно. Он продолжал сидеть прямо, не отводя взгляда от пристальных, испытующих глаз Гвилта, но при этом придал своим глазам отсутствующее, туповатое выражение, и задумчиво приоткрыл рот. Он пользовался этим приёмом много раз, изображая недалёкого, неуклюжего увальня, воплощение всех скверных стереотипов о студентах его факультета. Он старался думать о Джин, только о Джин. Не о Ремусе Люпине, и не о его отце, который побелел от ужаса, услышав, что сын собирается пробраться в стаю Грегора Гвилта.
«Пап, у меня задание. Дамблдор поручил мне узнать кое-что о Гвилте, и я должен попасть к нему…»
Что узнать? Квентин так этого и не спросил. Он был слишком занят собственной бедой, чтобы расспрашивать Ремуса о том, что, чёрт возьми, понадобилось Дамблдору узнать о Гвилте. И сейчас он был рад, что не спросил. Если Гвилт и узнает об этом от кого-нибудь, то точно не от Квентина.
- Я не знаю, – спокойно сказал он. Гвилт продолжал смотреть на него ещё недолго, прежде чем сказал:
- Видел тот большой дом в центре деревни? Через пару часов приходи туда, тебя покормят. Если Джин станет лучше, за завтраком сможешь увидеть её. Но запомни вот что, – он слегка сощурился: – о вашей маленькой дружбе с Ремусом Люпином можешь забыть. Не приближайся к нему и не разговаривай с ним. Если нарушишь мой приказ, вам обоим придётся несладко. Ты понял меня?
- Да. Я могу идти?
- Можешь. Подожди Адама снаружи, он найдёт для тебя работу.
Когда Квентин вышел из комнаты, Адам резко подошёл к столу и сел напротив Грегора. Было видно, что он едва сдерживает гнев.
- Проклятье, – глухо проговорил он, – я так и знал, что от этого Скуммеля проблем не оберёшься! Сперва он ввязался в потасовку с аврорами, пока вёз к нам этого Люпина, а теперь наследил во Франции!
- Скуммель сейчас – меньшая из наших проблем, – проговорил Грегор. – Но ты прав, он зашёл слишком далеко. Ничего, я с ним справлюсь. Я тоже немножко умею колдовать, – его глаза недобро блеснули, на губах мелькнула улыбка, и Адам позволил себе улыбнуться в ответ.
- Можно вопрос? – поинтересовался он. Грегор откинулся на спинку стула:
- Конечно.
- Почему ты запретил Хуперсу разговаривать с Люпином? Вчера он единственный смог унять этого бычка. Ты сам видел, даже мне это не удалось.
- Что? Ты защищаешь сына Лайелла Люпина? Уж не постарел ли ты, дружище?
- Лайелла Люпина я ненавижу и никогда не прощу, – глухо ответил Адам, – я и мальчишку сперва невзлюбил, но вчера… вчера я понял, что он не так уж похож на отца. Лайелл очень вспыльчивый, сперва делает и говорит, потом думает, за что и поплатился. А Ремус спокойный, тихий. Может, будет лучше, если они смогут общаться и дальше? Тогда Хуперс будет поспокойнее.
- Он и так спокоен, в моих руках жизнь его девчонки, – усмехнулся Грегор. – Да, Ремус Люпин тихий, ты правильно заметил. Потому-то за ним и нужен глаз да глаз. Тихони – они самые опасные. К тому же мне совсем не хочется, чтобы подружились два молодых оборотня, один из которых ненавидит меня, а второй ещё недавно состоял в Ордене Феникса. Мне не нужно, чтобы мои волчата были верны друг другу: они должны быть верны только мне.
- Но своей девчонке он будет верен в любом случае.
- Это другое. Любовь делает слабым, а дружба – сильным. Ты знаешь это не хуже меня, правда, Адам? Вспомни: когда-то мы с тобой были такими же, как эти мальчишки. Слабые, злые, испуганные щенки в стае Ральфа Кривозуба. Ты помнишь, чем это кончилось?
Адам поднял на него непроницаемые глаза, чёрные и горящие, как угли.
- Да, – тихо сказал он. – Я помню.
… Квентин не слышал этого разговора. Когда Грегор Гвилт велел ему выйти на улицу и дождаться Адама, он повиновался без вопросов. Вся его душа протестовала против того, чтобы выполнять приказы вожака оборотней, против того, чтобы просто находиться здесь. Но он знал, что должен сдержать свой гнев и страх. Вчерашняя вспышка не должна повториться.
И всё же сейчас, стоя на крыльце, вздрагивая от холода и хмуро рассматривая деревню, которой предстояло стать его домом, Квентин думал о том, что он не должен сдаваться. Он поднял глаза к небу, где сквозь поредевшие облака пробивалось бледное ноябрьское солнце, и напомнил себе: Волдеморт убит, война, которая длилась одиннадцать лет, почти закончена. Долохов схвачен, и совсем скоро будут арестованы другие Пожиратели Смерти. Ремус жив, он здесь, он выполняет задание профессора Дамблдора. Вместе они смогли обхитрить Долохова, значит, и с Грегором Гвилтом сумеют справиться. Главное – суметь поговорить с Ремусом так, чтобы их никто не заметил.
Едва подумав об этом, Квентин вздрогнул, и на его лице появилась улыбка. Стоило ему подумать о Ремусе, и вот он – торопливо идёт куда-то, пробираясь между домами. Юноша был далеко, но Квентин сразу узнал его каштановые волнистые волосы и слегка ссутуленные плечи.
Быстро оглянувшись на дверь, Квентин в два прыжка сбежал с крыльца и побежал к Ремусу.
- Ремус! Ремус, это я! – тихо позвал он. Юноша не откликнулся, продолжая быстро идти к лесу. Квентин подбежал поближе, собираясь похлопать его по плечу, но внезапно парень резко обернулся, словно почувствовав его присутствие, и ударил его по протянутой руке забинтованной ладонью:
- Эй! Смотри, куда идёшь!
Квентин отшатнулся, широко раскрыв глаза. С запоздалым стыдом, залившим краской его щёки, он осознал, что обознался. Юноша, за которым он погнался, был немного выше Ремуса, шире в плечах, и лицо у него, пусть такое же овальное и бледное, как у Ремуса, было намного красивее. Никаких длинных белых шрамов, наискосок пересекающих нос и щёки – вместо них всего один, маленький, бледно-розовый, сбоку на красивом решительном подбородке.
- Извини, – Квентин постарался дружелюбно улыбнуться. – Я принял тебя за другого. Прости, приятель. Я – Квентин.
- Я – Финн, – надменно ответил парень, недобро сверкнув карими глазами. – И я тебе не приятель.
Развернувшись, он быстро ушёл в лес. Квентин подавил вздох и повернулся, собираясь вернуться к дому, но вдруг замер на месте, похолодев.
Неподалёку от него, нервно улыбаясь, стояла Бобби, на похоронах которой он побывал месяц назад. И на этот раз он был уверен, что не перепутал её ни с кем.
6 ноября 1981 года. 14:46
Когда наступало время обеда, все оборотни садилсь за стол в порядке строгой очереди, нарушить который было нельзя. Гвилт строго следил не только за тем, чтобы все ели в установленное время, но и за тем, чтобы всем доставалась одинаковая еда в одинаковом количестве. Никаких особых вкусностей для вожака и его приближённых, никаких скудных объедков для тех, кто занимал подчинённое положение. Если было мясо, его ели все, если удавалось раздобыть сладости, их тоже делили на всех. Лишь одно исключение было из этого правила – лечебный травяной чай, который Камал готовил только для раненых и больных.
Как только они с Ремусом в последний раз убрали со стола, перемыли всю посуду и разделили на двоих банку тушёной фасоли и пачку крекеров, Камал тут же приступил к приготовлению лекарства. Поставив на огонь большой медный чайник, он насыпал в глубокую миску какие-то травы и зёрна и принялся растирать их пестиком. Ремус наблюдал за ним, погрузившись в свои мысли.
За последние два часа, бегая из кухни в столовую и обратно, таща в одну сторону полные тарелки, в другую – грязную посуду, он так и не увидел братьев О’Ши. Дерек и Дэн всегда садились за стол вместе с Грегором Гвилтом, за исключением разве что той ночи, когда Ремус впервые попал сюда, но сегодня их не было. Увидев, что их места пустуют, Ремус занервничал, и тревога только усилилась, когда он встретился взглядом с Урсулой. Она тут же отвела глаза, но он смог разглядеть тень досады на её красивом лице. Его руки слегка дрожали, когда он ставил перед ней тарелку с едой. Впервые с той мучительной и сладкой минуты утром они оказались так близко друг к другу, и на миг он снова почувствовал агрессивное, жестокое желание. Видел он и Квентина – парень был бледен и тих, и старался не встречаться с Ремусом взглядом. Понимая, что у него наверняка есть на это причины, Ремус тоже не обращал на него внимания. Джин он так и не увидел – наверняка до сих пор лежит в лазарете.