там окон неподвижное метро,дымы стоят, как старые пьеро,деревья – как фарфоровые бронхи:всему, всему подводится итог —и в небе серебристый кипятокпроделывает ямки и воронки
и мы крутые ласковые лбыв весёлом предвкушении судьбыо стёкла плющили, всем телом приникали:засечь сигнал, узнать границу тьмы —той тьмы, где сомневающимся мыработаем теперь проводниками
«давай, заканчивай меня…»
армахе
давай, заканчивай меня.я знаю каждый слой огняи полноту его закона.я помню местность, я иду.и мне спокойно, я в аду,где всё понятно и знакомо.
давай, не дёргайся, гаси.вот объективы на осинацеливаются поспешно.я видела, что час грядёт.я чую этот лютый лёдпод лёгкими, и боль, конечно.
хороший повод лечь, сипя.всё лучше, чем беречь себя,и гнить, надрачивая эго:отпрыгнут стены, лопнет звук,и хлынет жадный жар из рук,и станет музыкаи нега.
«ты, говоришь, писатель? так напиши…»
ты, говоришь, писатель? так напиши:у дрянного этого времени нет души,ни царя, ни сказителя, ни святого —только бюрократы и торгаши
раз писатель, то слушай, что говорят:трек хороший, но слабый видеоряд:музыка с головой заливает город,жители которого вряд ли ведают, что творят
ты-то белая кость, а я вот таксист простой.я весёлый и старый, ты мрачный и холостой.ты набит до отказа буквой из телефона,а я езжу праздничный и пустой.
одному вроде как и легче, но помни впредь:до детей наша старость, как подвесная клеть,всё качается в темноте нежилым плутоном,и все думают – ну уж нет, там не жить, а тлеть
а потом приходит к тебе дитя:и вдруг там, на плутоне, сад тридцать лет спустя,да и ты, не такой уж страшный, выносишь кружкии варенье яблочное, пыхтя
напиши, знаешь, книгу, чтоб отменила страх:потому что я говорящий прах, да и ты говорящий прах,но мы едем с тобой через солнечную покровку,как владельцы мира, на всех парах
потому что ведь я уйду, да и ты уйдёшь:а до этого будет август, и будет дождь —и пойдёт волнушка, и будет персик —прямо тот, что исходит мёдом и плавит нож.
«старая гвардия, вечная отрада моих очей…»
старая гвардия, вечная отрада моих очей,собирается к девяти, что бы ни случилосьцеремонно здоровается со мной, и, сама учтивость,я ношу ей закуски, сок и масала-чай
заклинатели бесов, опальные королевичи и глотательницы огня,толкователи шрамов, поэты, ересиархи:опаляют длинные косяки на свечном огарке,пересмеиваются, поглядывая на меня
это край континента: в двухстах шагах, невообразим,океан, и все звуки жертвуются прибоюя люблю послушать, как он беседует сам с собоюя работаю здесь четырнадцать долгих зим
– эти вот накурятся, пэт, и что может быть мерзей:ходят поглядеть, как я сплю, похихикать, два идиота.– в нашем возрасте, детка, это уже забота:проверять по ночам, кто жив из твоих друзей
говорят, у них были дворцы с добром — не пересчитаешь вдесятером,и в лицо их не узнавали только слепые.– исполняешь желания, падмакар?– вообще любые.– тогда чаю с мёдом и имбирём.
«утреннее воркованье ребёнка с резиновою акулой…»
утреннее воркованье ребёнка с резиновою акулойпрерывает сон, где, как звёздный патруль сутулый,мы летим над ночным нью-йорком, как чёрт с вакулой
то, что ты живёшь теперь, где обнять дано только снами,слабое оправдание расстоянию между нами.ты всегда был за океан, даже через столик в «шаленой маме»
это не мешает мне посвящать тебе площадь, фреску,рыбку вдоль высокой волны, узнаваемую по блеску,то, как робкое золото по утрам наполняет короткую занавеску
всякая красота на земле есть твоя сестра, повторяю сипло.если написать тебе это, услышишь сдержанное «спасибо»из такой мерзлоты, что поёжишься с недосыпа
это старая пытка: я праздную эту пытку.высучу из неё шерстяную нитку и пьесу вытку.«недостаток кажется совершенным переизбытку»