есть, где муравьи и мыши:заставлять рыдать потише,подчинять её уму —посадить её в тюрьму.
ты привёз её, где свежи певуч упругий воздух,небеса в солёных звездах,и сказал: ну вот же. ешь.
– пытки злобой и зимойизбежав, разводишь слякоть,не смешно тебе самой?– празднуй, празднуй, милый мой.я могу теперь поплакать.я приехала домой.
«старуха и разбитое корыто…»
старуха и разбитое корытобеседуют в душе моей открытои горестно: никто из нас не злой.– меня сжирает медленное пламя,оно больными хлопает крылами,оно что хочешь сделает золой.
прости меня, – старуха говорит,ты самое родное из корыт,– естественно, – оно кивает хмуро, —киношная рассохлая фактура,и линия, и трогательный кант.мой мастер был немного музыкант,
но я тебе по-прежнему постыло,не правда ли.– проклятая труха.– а это карма, матушка. плохаистория, где сильный без греха.я всё тебе заранее простило.
«связь мерцает. контакт искрит…»
связь мерцает. контакт искрит.падая, ветки кокосов кровлюкрошат вдребезги, как бисквит.вещи не подлежат контролю.мы, заводы большой вины,в индии спасены.
дом почуешь за двадцать ям.в дом заходят гекконы, мыши.сахар нравится муравьям.ворон грает с утра на крыше.хриплый кашель соседа слышентак, как будто он спит в мешкепрямо в твоей башке.
то, как переживаешь грязь,как бежишь её – главный вызов.как уйдёшь в неё, матерясь,как её разгадаешь, вызнав:псы, коровы, жуки – цари.грязь у тебя внутри.
как стыдишься своих темнот,нетерпимый к чужим помоям:индия лечит мгновенно отложных эго, дерьмом и морем.всюду бог. ты его омоним.это – храмы и алтари.грязь – у тебя внутри.
всё изведай и отрази,всё, что здесь вызывает ярость:разгляди на свету, вблизи,как чудесное состоялось:вот растаскивают усталость,яд гордыни, яд нелюбвимыши и муравьи.
это принцип. ты ни при чём.тот, кто вечно был виноватым,ощущает, что вдруг прощён.он услышан. он только атом:в два сосновых ствола охватом,вооружившийся до бровейбешеный муравей
бог начнёт с твоего лица,как поедешь в тук-туке с рикшей,как увидишь кокос, возникшийв шаге от своего крыльца:он найдёт тебя, стервеца,он как молнией голубойвспыхнет перед тобой
«перевитое таблами пенье юное…»
перевитое таблами пенье юноезаставляет звенеть хитроцелый пляж, сияющий в полнолуниетускло, как старинное серебро
будто сквозь отверстие в центре куполальётся сонное молокои такая нега поля окутала,что расслышать будет легко,
как вода прибудет, и звёзд удвоится,псы хвостами забьют, скуля;как сойдёт сюда неземное воинство,всё из горного хрусталя,
прошагав над сором, что море вышвырнет,в яростном свеченье своём,принесёт оно всякому от всевышнегоглиняную плошку с питьём:
опалённым, страждущим – чтоб не жаждали,мощным – веры, когда слаба;проведёт прохладной ладонью каждомувдоль объятого жаром лба,
припугнёт домашнего беса настрого,вытрет алтари добелаи растает, пыль отрясая краснуюс алебастрового крыла
просыпайся, сердце: трудись, отлынивай,не рассказывай об одном:что было за имя в той плошке глиняной,перевёрнутой кверху дном
«нельзя столько помнить, они говорят, а надо жить налегке…»
нельзя столько помнить, они говорят, а надо жить налегке.учитель забвения слабый яд приносит мне в пузырьке:он прячет в дымку утёс рубиновый, стирает тропу в песке,где мы говорим, как руина с руиной, на вымершем языке.
где мы наблюдаем, века подряд, отшельниками в горах:империи рвутся наверх, горят, становятся сизый прах,и я различаю пять тысяч двести причин ухмылки твоей.нельзя всё помнить, умрёшь на месте, старайся забыть скорей
ведь это твой дом, говорят, не склеп, вот весь твой нехитрый скарб,и тебе всего тридцать лет, а не двенадцать кальпи ты не знаешь людей в соседней деревне, где бьёт родник,но из плоти твой собеседник в храме из древних книг?