перед спектаклем театральный дымпредупреждает голосом твоим,что здесь запрещена видеосъёмка, —и слышно, что тебе чуть-чуть смешно.давай, скажи: то, что произошло —ошибка, шутка, битый дубль, поломка,
дурная пьеса, неудачный трип.мой друг погиб, и рта его изгиб,акцент его и хохот – заковали.гермес трубит, и гроб на плечи взят,и мы рыдаем, все сто пятьдесят,сипя и утираясь рукавами,
но что теперь об этом, извини.там холодно, куда мы все званы?вверх – серпантин или труба сквозная?«бывает сложно с вводами в раю».но нет, причёску дикую твоюя и в раю издалека узнаю.
«кровь состояла из лета, бунта, хохота и огня. жизнь рвала…»
кровь состояла из лета, бунта, хохота и огня. жизнь рвалаповодок, как будто длится ещё два дня, а после сессия,апокалипсис, и тонут материки. будто только вы отвле —каетесь – и сразу же старики.
где вы теперь, дураки, смутьяны, рыцари, болтуны. дымнад городом едет пьяный, будто бы до войны: никтоне вздёрнулся от бессилия, не загнан, сутул и сед – мыпьём портвейн и сашу васильева разучиваем с кассет.
так этот дерзкий глядит, что замертво ложатся твоивойска. твой друг умеет хамить гекзаметром и спаи —вать в два броска. пожарные лестницы и неистовствопо ним добраться до облаков. есть те, кто выживет, те,кто выспится. но это – для слабаков.
«дожди стояли много дней…»
дожди стояли много дней,и падают стада.и в подполе, как пленный змей,холодная водаи он не хочет драться с нейи не глядит туда.
сестра ему приносит сыри овощи кума.но ни на что не хватит сил,а впереди зима.он сел и трубку погасили вниз глядит с холма.
вот ослик медленный вьюкиспускает по тропе,вот ветер пёстрые платкирвёт с девушек в толпеакации стоят, легки,в серебряной крупе
вот сумерки как веществов минуту на аршинрастут, растут из ничего,не трогая вершинвот жизнь покинула его,как треснутый кувшин.
вот он, не видный никому,прослушивает мир.вода стоит в его дому,как чёрный конвоир,но сумерки поют ему,как в воскресенье клир.
и где-то там, в отвалах снов,в карьерах тишины,никто не стар, никто не нов,все только прощены,
все только выпущены вониз подземелий тел.и ты как пепел, ты как звон —вздохнул и полетел.
«такая, на секунду, слепота…»
антону носику
такая, на секунду, слепота.но, кажется, ты не хотел другого:шёл через комнату ночную в пироговои вышел прямо к церкви ла пьета —
и щуришься, поскольку рассвело.там кто-то кроме мусорщиков, чаеки мраморных детей тебя встречает.– давай мне сумку. – да не тяжело.
да нет же, стой, а как же мы, а мы,кому нас отговаривать от мести,спасать от смерти, откупать у тьмы,«не ссы, любимая, мы сможем это вместе»
покуда ликовала гопота,мы рты сцепив по стенке оседали, —вы плавно обогнули оспедале,купили сыра, взяли по полста
холодной граппы, бросили на чай,взошли и закурили на альтане.а мы всё камни круглые каталив руках, шептали «ну, прощай. прощай»
оскальзываясь, поднимали гроб,изображали, как ты недоволен,что мы ревём.а с дальних колоколенснимался звон и черепицу скрёб
и овевал тебя, и обнимал,и ты предпочитал не шевелиться.и как сквозь сон, ты видел наши лица,но что за горе вдруг —не понимал.
«уснуть глубже города, глубже бессилия…»
уснуть глубже города, глубже бессилия,глубже боли, ломающей череп надвое,под иваньковское шоссе, где предвечная абиссиния,бессарабия, довоенная латвия
выйти из акватории ночи, из её кружева,где ни маяка, ни радара, ни сторожевого катера,где безмолвные скаты сведут тебя, безоружного,в светлые покои владыки-развоевателя,
упразднителя времени, предстоятеля равновесия,в его старый вагончик, низенький мерный пригород.– всё ты ищешь, где холодно, братец мой, ходишь, где невесело,так дело не выгорит, братец мой, так дело не выгорит