– можно я возьму ещё чашку пепла и сгину без вести,бухгалтерию тишины буду заодно вестиможно я не проснусь и не стану завтраком этой мерзостиперестану блевать, будто от мигрени, от каждой новости
– разве у тебя такая работа? так попроси меня,чтобы на моём берегу тебе свечка горела слабая,и ты знал среди этого ада, что абиссиниянапевает тихонько и бессарабия
«скажи ночной кассирше в билле…»
саше гаврилову
скажи ночной кассирше в билле,случайной крале:все люди, что меня любили,поумирали.
теперь божественных орудийони пружины.(а я и все чужие людиостались живы).
теперь небесное кочевьеим дом и имя.напомни, девочка, зачем яещё не с ними.
и после чека и пакета,(ещё шурша им)она тебе ответит: этоне мы решаем.
ты быть назначен их глазами,но не печали.ты их обнимешь на вокзале.они скучали.
тринадцатая годовщина беслана
купим дом на краю земли и посадим деревце —каждые три шага по деревцу, так хуже обстреливается
купим дом и выложим его камнем, моя красавицакамень не горит даже старым и скверно плавится
будет годовщина, и все придут говорить о смерти словно о вымыслебудут одноклассники сыновей, и они так выросли
если ткань не спрячет ожога, то ты расправь еёмладших выведем за руки, старших вынесем фотографии
выйдем на порог, и кто-то прищурит глаз и промолвит «замерли»незадетой частью лица повернёмся к камере
будут гости сидеть под звёздами, пить, что лакомо,потому что дети наши опознаны и оплаканы
потому что ничья душа не умеет гибели,и они стреляли в упор, а души не выбили
«это сердце болит? оно разве так болит…»
саше гаврилову
это сердце болит? оно разве так болит?разве сердце моё загрунтованный оргалит,через который всему виной и за всё ответчик,прямо в пургу, глухую, из детских книг,тяжко идёт вцепившийся в воротниксогнутый человечек?
и покуда я ем гранат, говорю и лгу,у него сапоги в снегу, голова в снегу,кулаки вдоль лацканов намертво смёрзлись в камни,крик его заправлен обратно в рот;он легко потушит, как упадётмаячок зрачка мне
говори «ещё бы» или «ну да»,постарайся совсем не глядеть туда,где с любой минутой крепчает вьюгаи не видно месяца и огня,где ни рва, ни леса внутри меня,ни врага, ни друга
«это то, что пишется, пытку для…»
это то, что пишется, пытку для,на пути от личности до нуляэто выраженная словесновыжженная земля
это сопротивленье приказу тлеть,память об объятье, изъятом впредь,это смерть, которая хочет выкуп,каждый день растущий на треть
всё казённое, кроме мата, петли, зимы,и мы шутим взаймы и трахаемся взаймычтобы не достаться живыми, мы пьём настойкуиз зелёнки и сулемы
обещай мне: была и другая я,узкие страницы, обрывистые краяуцелело издание с полным небом,и его найдут мои сыновья
расскажи мне, как мы увидимся никогдалёгкие, как ветки, прощённые, как вода,в заколдованном доме, где музыка ниоткудаи в чулане звезда
«ступень или печать на кирпиче…»
ступень или печать на кирпичезаговорят и, наконец, расслышу,что я не более, чем только дым в луче,протянутом сквозь пальмовую крышу,
что мир ещё неназван и раздет,зато чудесно цел и обитаеми я объёмный, я прилежный свет, блуждающий, но пристальный к деталям
то обращённый внутрь, где городаложатся в прах, как воинство прямое,то с силою развёрнутый туда,где мой ребёнок забегает в море
и как янтарь поёт в его руке.закат пролит, и хлопок неба порист.и я расплачусь, будто вдалекесигналит лёгкий беспечальный поезд:
последний, уходящий по холму.я в нём не еду: водами колеблем,цветок на горизонте никнет стеблем,склоняясь к отраженью своему.