и дома стоят вдоль канала в одну черту,как неровные зубы в щербатом ртустарого пропойцы, а мы, как слово весёлой бранипроплываем вдоль оголённой десны, щекимолодые жадные самозванцы, временщики,объективом к открытой ране
вся эта подробная прелесть, к которой глаз не привык,вся эта старинная нежность, парализующая живых,вся безмятежность тихая сан-микеле —лишь о том, что ты не закончишься сразу весь,что тебя по чуть-чуть убывает сейчас и здесь,как и мостовой, и вообще истории, еле-еле.
приезжай весной, бери карандаш с мягким грифелем и тетрадьи садись на набережной пить кофе и умирать,
слушать, как внутри потолочные балки трещат, ветшая,распадаться на битый мрамор, труху и мел,наблюдать, как вода отнимает ласково, что имел:изумрудная, слабая, небольшая.
«нет, мой сын, надо мной не всегда шёл снег…»
нет, мой сын, надо мной не всегда шёл снег, он не так и давно возник.я был распорядитель нег, толкователь великих книг,заклинатель вахтёрш и магистр ордена тунеядцев,«кудри курса» единогласно и без интриг.
да, мой сын: когда я всё мог, я был добрый маг.я смешил востроглазых дев, не берёг бумаг,арию о том, как недуги лечит портвейн «массандра»петь умел на целый универмаг.
мир как цирковая арена не исчезал, но меня исторг.я узнал, что правят лишь торг и мена, что правят мена, вина и торг.я старательно покупаю всё, о чём даже боялся грезить,ощущая злорадство, но не восторг.
да, мой сын, теперь вы юны и, вам кажется, короли:всё, от остроумия до весны, вы на свете изобрели, —ну а мы унылые сгустки скорби и беспокойства,старые неудачники и врали.
и ты прав, и я буду глуп, если это значит, что мы враги,только не суди никого, не лги и всегда отдавай долги,только когда приведут в кабинет с портретом, предложаткресло,разворачивайся,беги.
«а на третий год меня выпустят…»
а на третий год меня выпустят, я приду приникнуть к твоим воротам.тебя кликнет охранник, ты выйдешь и спросишь – кто там?
мы рискнём говорить, если б говорили ожог и лёд, не молчали бы чёрт и ладан:«есть порядок вещей, увы, он не нами задан;я боюсь тебя, я мертвею внутри, как от ужаса или чуда,столько людей, почему все смотрят, уйдём отсюда.
кончилась моя юность, принц дикий лебедь, моя всесильная, огневая,я гляжу на тебя, по контуру выгнивая;здорово, что тебя, не задев и пальцем, обходят годы,здорово, что у тебя, как прежде, нет мне ни милости, ни свободы
я не знаю, что вообще любовь, кроме вечной жаждыпламенем объятым лицом лечь в снег этих рук однажды,есть ли у меня ещё смысл, кроме гибельного блаженствазапоминать тебя, чтоб узнать потом по случайной десятой жеста;
дай мне напиться воздуха у волос, и я двинусь своей дорогой,чтобы сердце не взорвалось, не касайся меня, не трогай,сделаем вид, как принято у земных, что мы рады встрече,как-то простимся, пожмём плечами, уроним плечи»
если тебя спросят, зачем ожог приходил за льдом, не опасна его игра ли,говори, что так собран мир, что не мы его собирали,всякий завоеватель раз в год выходит глядеть с досадойна закат, что не взять ни хитростью, ни осадой, —
люди любят взглянуть за край, обвариться в небесном тигле, —а вообще идите работайте, что это вы притихли.
«знаешь, если искать врага – обретаешь его в любом…»
знаешь, если искать врага – обретаешь его в любом.вот, пожалуй, спроси меня – мне никто не страшен:я спокоен и прям и знаю, что впереди.я хожу без страховки с факелом надо лбомпо стальной струне, натянутой между башен,когда снизу кричат только: «упади».
разве они знают, чего мне стоило ремесло.разве они видели, сколько раз я орал и плакал.разве ступят на ветер, нащупав его изгиб.они думают, я дурак, которому повезло.если я отвечу им, я не удержу над бровями факел.если я отвечу им, я погиб.