отступите и дайте встретиться вёртким, лживымбожьим баловням – с собственным содержимым
а потом пожалейте – зарёванных, большеротых,и уж больше не появляйтесь в наших широтах
ну а мы в каком-то грядущем марте или апрелевспомним свежий ужас, с которым мы на себя смотрели
вспомним злобу, с которой спрашиваешь мерзавцав зеркале, как пленного – «как ты здесь оказался?!»
и вкус воздуха, что впервые за эти годы,вдруг не об утрате и старости,но о новой цене свободы
«мои дети пришли, небесные певуны…»
мои дети пришли, небесные певуны,откупить меня у моей виныотженить меня от моей гордынии заставить душу признать: отныневыходные ей не даны
мои дети ссыпались, как горохв дом, где гость, монах или скоморох,к ужину приносит историй ворох;где эпоха зрит себя в разговорахпросветлённых и выпивох
моим детям каждый из нас – тайники сокровище, вот и глядишь на нихчерез слёзы, как если смотреть на солнце —божие внимательное посольство,капитаны из старых книг
мои дети: малиновая чертавозле улыбающегося ртада ресницы из золотого света:вот с чем выйдет душа, когда клетка этабудет больше не заперта
ни награды, ни странствия, ни скамьи.даже книги и недруги – не мои;только этот их озорной румянец.только звон, с которым они смеялись,затевая подвиги и бои
«покуда отключён…»
покуда отключёнвоинственный азартприслушайся о чёмболь хочет рассказатьстальные рукавазачем подобралаи стала таковачто ты себе малачто ты трещишь по швуты говоришь врачуздесь разве я живу?я больше не хочучудовище, приветс того дрянного дняты на две сотни летсостарила меняты выела, змеяво мне свои ходыони полны гнильяи ледяной водытак выглядит некрозты кажется лютейя не могу без слёзобнять своих детейты вырыла в грудикакой-то волчий лазпожалуйста, уйдихотя бы в этот разну, маленькая, тшшкивнут из темнотыты это говоришь,как будто я не тыкак будто я не твойединственный мотиви можно быть живойне столько заплативнет, детка, я вездесижу по рукоятьи ледяной водевсегда в тебе стоятьи через волчий лазругаясь и кривясьархангельский спецназподдерживает связьтам говорят в грудитвои поводыриа ты переводии никогда не ври
«и я был чёрный плащ, а стал печальный поц…»
и я был чёрный плащ, а стал печальный поц,которого бегут освистывать подростки. какой-то жалкийтон, под носом мелкий пот-с,полупустой пиджак и борода в извёстке:законы бытия, они довольно жёстки.живое мрёт-с.
когда-то я мечтал изобретать миры.теперь дай боже сил явиться к детям трезвым.кто съел меня? развод, болезни, комары;но видит бог, я всем старался быть полезным.кто царствовал со мной, кто прикасался к безднам —давно не покидают конуры.
здесь, после жизни, ясно виден ад:он смертная тоска, никак не жар и холод.нельзя влюбиться, лампочки в семь ватт,и ты уже с утра, как слабый зуб, надколот.и в том, что одинок, и не сумел быть молодужасно виноват.
«значит, если шмели – купцы, то астры для них шатры…»
значит, если шмели – купцы, то астры для них шатры.вдоль мостков над водой столбцы танцующей мошкары.войско яростных георгин, зашедшее в никуда.я был тем и я был другим, а это здесь навсегда.
и я тут жил, а потом исчез, вывелся днём однимв розовый на восходе лес или грозу над ними я шёл берегом этих рос и отмелей босиком,пока весь не вышел и не порос крапивой и васильком.
я знал, господь, что ты музыкант, но акварелист такой?я побуду теперь закат, ставший сплошной рекой,терракотовая кайма маленьких облаков:раб расколотого ума сдёрнул – и был таков.
я был баловень, хитрован, но тут у тебя война.я не понял, зачем я зван, но я получил сполна.я видел много, покуда вниз катился, болел и слеп.можно я сделаюсь барбарис, клевер и бересклет?
я ждал, пламени посреди, того, кто собьёт засов.того, кто выпустит из груди свору голодных псов.но тон мой, видимо, резковат для тех, кто пришёл жалеть.никто не вызвался рисковать, и больше я не жилец.