««в юности любил умирать, представлял по себе воронку…»
владимиру фомичёву
«в юности любил умирать, представлял по себе воронку,опалённых друзей, от горя живых едва.а теперь помру – отойду покурить в сторонку.жизнь сойдётся за мной без шва.
в юности любил побольней: терзают – и ты терзаешь.падал освежёванным в ночь, с бутылкою в кулаке.а как отдал всех бывших жён потихоньку замуж,так ты знаешь, иду теперь налегке.
в юности любил быть умней, стыдил бы тебя, невежду,придирался к словам, высмеивал, нёс бы чушь.а потом увидел, как мал, и с тех пор ничего не вешу.полюбил учиться. теперь учусь.
в юности любил побороться с богом, пока был в силе,объяснить, что ему конкретно не удалось.внук родился – и там меня, наверху, простили.я увидел, как он идёт через нас насквозь.
я молился, как ты: «дай мне, отче, высокий терем,ремесло и жену, укрепи меня, защити».вместо «дай мне, отче, быть благодарным своим потерям.дай мне всё оставить, чтобы тебя найти».
«дед владимир…»
саше
дед владимирвынимается из заполярных льдов,из-под вертолётных винтов
и встает у нашего дома, вся в инее головаи не мнётся под ним трава.
дед николайвыбирается где-то возле реки москвыиз-под новодевичьей тишины и палой листвы
и встает у нашего дома, старик в свои сорок трии прозрачный внутри.
и никто из нас не выходит им открывать,но они обступают маленькую кровать
и фарфорового, стараясь дышать ровней,дорогого младенца в ней.
– да, твоя порода, володя, —смеётся дед николай. —мы все были чернее воронова крыла.
дед владимир кивает из темноты:– а курносый, как ты.
едет синяя на потолок от фар осторожная полоса.мы спим рядом и слышим тихие голоса.
– ямки веркины при улыбке, едва видны.– или гали, твоей жены.
и стоят, и не отнимают от изголовья тяжёлых рук.– представляешь, володя? внук.
мальчик всхлипывает, я его укладываю опять,и никто из нас не выходит их провожать.
дед владимир, дед николай обнимаются и расходятся у ворот.– никаких безотцовщин на этот раз.– никаких сирот.
«как собаки рычат и песок поднимают, ссорясь…»
как собаки рычат и песок поднимают, ссорясь,как монета солнца закатывается в прорезь,поднимается ветер, и мы выходим, набросив шали,проводить наши лодки, что обветшали
а едва медведица выглянет, – чтоб не гасла,мы кручёные фитили погружаем в маслои неяркий огонь колеблется в плошке, слитныйс колыбельной медленной и молитвой
и покуда мы спим в обнимку с детьми, над ухомокеан ворочается и бьётся чугунным брюхом,и мы жмёмся тесней друг к другу, покуда цепки,как и полагается мелкой щепке
завтра, может, одна, на негнущихся, кромкой моряпобредёт ледяной, совершенно слепой от горя,и тогда из бутылки пыльной мы пробку выбьеми заплачем под твои песни на древнем рыбьем
как восход проступает над морем укусом свежим,так мы надеваем платья и фрукты режеми выходим встречать, будто замуж идём сегоднянаши лодки, что водит рука господня
что же мы не бесимся, спросишь ты, что же мы не ропщем?оттого ли, что карт судьбы мы не видим в общем,оттого ли, что смерть нас учит любить без торга,оттого ли, что ночи не длятся долго
так смешаем мужьям толчёное семя чиас перцем и водой, чтоб смерть их не получила,ни упрёку, ни жалобе не дадим осквернить нам глотку:не то страх потопит нас всех,потопит нас всех, как лодку
«смерть приходит в перчатках, фартучке…»
смерть приходит в перчатках, фартучке,набивает мусорные мешки,расставляет ровненько фотокарточки,ручки, книжные корешки
собирает в винных разводах рукописи,подбивая общий итог,злопыхатели и кредиторы стукаютсяо стальной её локоток