Подобные состояния достигались мистиками в Индии и в исламе. Всюду это вызывало недоумение законников. В исламе за подобные речи казнили, и суфии научились описывать состояние «шатх» обиняками, притчами. Я пересказывал уже притчу Джалаледдина Руми о путнике, который просит впустить его в хижину.
– Кто ты? – спрашивает хозяин.
– Я.
– Здесь нет места для двоих.
Наконец, после многих попыток путник на вопрос «Кто ты?» отвечает «Ты!» – и тогда он слышит: «Войди!»
В истории монотеизма сперва построена была стена между человеком и Богом. Без этого единый, незримый, непостижимый и вездесущий Бог опустился бы на уровень богов Греции или Египта. Затем пришел час пробить эту стену, и Христос стал дверью, прошел через стену и позвал других. Но он все время подчеркивал: Отец Мой более Меня, только Бог благ. Он говорил, что сядет одесную Славы, но не мыслил занять место Отца, как часто происходит в культе. Он чувствовал себя одновременно Сыном Божьим и Сыном человеческим: человеческим по плоти и Божьим по духу.
Мистики переживали время от времени состояние «шатх», состояние «ты пришел к тебе», «стяжание Святого Духа». Христос жил в этом состоянии. Но изредка и Он мог это состояние терять. В Гефсиманском саду Он был на грани богооставленности и на кресте воскликнул: «Зачем Ты оставил Меня?».
Впоследствии богословие создало новую стену между Христом, зачатым во плоти от Святого Духа, и святыми, рожденными женщиной, зачавшей от мужа. Христос этой стены не создавал. Он влек за собой, через себя, через пробитую дверь, своих учеников, делал их участниками второй ипостаси. И Рейсбрук, видимо, это понял, когда писал, что Второе пришествие совершается в душах святых, совершается в каждый век.
Называя Бога Отцом, Христос высказывал и неравенство Отца и Сына, и их родственную близость. Сын меньше Отца – но может причаститься Отцу, войти в его сердце, сесть одесную Славы. За словом «Отец» – огонь любви, творящей, хранящей все бренное, – и рушащей его, когда оно созреет для ломки. За словом Сын – творение, открывшее свое сердце Отцу до последней глубины, до того порога, за которым наше сердце и сердце вселенной нельзя разделить. Но никакой равночестности из Евангелия нельзя вывести. Она родилась в интуиции отцов церкви.
И все же, глядя на Троицу Рублева, я чувствую равночестность трех ликов. Как это объяснить? Может быть, интуиция мистиков вышла за пределы астрономии первых веков и угадала совокупность сынов Божьих в вечной жизни вселенной, в бесконечном пространстве и бесконечном времени, вечно отвечающих своей любовью на любовь Бога-творца. К этому очень близок Ангелус Силезиус, Силезский Вестник, поэт XVII в. По Шефлеру (такой была фамилия Силезского Вестника), ответная любовь тварей к Творцу входит в порядок вселенной, как хворост, который бросаешь, чтобы не погас костер. И люди, то есть твари, способные осознать первую заповедь, для того и созданы, чтобы поддерживать вселенский костер любви. И в людях – вездесущий Бог, раскрывающийся в их сердцах, осуществляет себя как вторую ипостась, дополняющую первую, творческую, и в этом круговороте любви Бог удерживает массы сотворенной материи от распада. В таком духе можно понять Иоанна Крестителя, сказавшего, что идущий после меня был прежде меня, то есть пришел из вечности, где непостижимым для нас образом вся совокупность обо́женных существ, рождающихся, страдающих и умирающих, собирается в один лик, где нет ничего отдельного: отдельной радости и отдельного страдания, отдельного Отца и Сына. К этому тяготеет и образ кричащего Бога Зинаиды Миркиной.
Этому сопротивляется сознание, делящее божественный круговорот любви на отдельные лики, подстановки, ипостаси на место каждого нового поворота божественной цельности, бесконечноликой цельности, не вмещающейся в наше расколотое сознание.
В молитве, обращаясь к Богу на ты, мы лепим образ этого ты, к которому обращаемся и которого познаем, как познают друг друга в любви, изнутри собственного сердца. Слова «вы боги», «вы сыны Божьи» и «Царствие Божие внутри вас» одинаково суть метафоры, родившиеся в глубокой молитве. Телесно мы живем в пространстве и времени, а время на санскрите – синоним смерти, – но в глубине глубин сердца, открывая его, мы вечно живем в Боге. Бог прост и вездесущ. В каждой пылинке есть его присутствие. Оно раскрывается в зримой красоте мира и в незримой красоте духа, освещающего нас изнутри, как свеча – фонарик, и каждый из нас может разжечь эту свечу до того, что свет и тепло от огонька будет ощутим в глазах и придаст свет и тепло другим.