Профанация храма идет иначе, плоть здесь иная, и иначе она порабощает дух, другими соблазнами. По словам Честертона, возможность взять в рот и проглотить самую суть веры – одно из преимуществ церкви. Это отчасти верно. И верно то, что говорил вл. Антоний, не раз провожавший раненых в последний путь, о возможности быть с умирающим в его агонии, когда протестантский пастор чувствовал себя беспомощным. Литургия, обряды и таинства – богатство церкви. Песнопения, мерцание свечей перед темными ликами, запах ладана – все это дает чувство тайны, помогает втянуть в атмосферу христианства, облегчить человеку первый шаг в глубину. Но в этой легкости первого шага заложено искушение – так и остановиться на первом шаге, не думать о необходимости долгого пути, о дороге в целую жизнь. Я почти не касался этого раньше, мне не хватало опыта, но попробую опереться на книгу игумена Вениамина Новика «Православие, христианство, демократия». Там четко прописано то, что я угадывал только в общих чертах, – существование нескольких очень разных типов веры, покрытых одной шапкой: православие. В том числе православием считается архаическая религиозность, восходящая к самому грубому язычеству.
Эта архаика тянется еще с избрания веры – за красоту службы в храме св. Софии. Послы великого князя Владимира почувствовали себя вознесенными на небо. Они были очарованы, заколдованы. Но что они поняли в христианстве? Вениамин Новик ссылается на ряд исследований, показавших, что и по сию пору массы православных почти не знают Евангелия, не говоря о стяжании Св. Духа, о теозисе и т. п. Куски Св. Писания читаются в церкви, но невнятно, и к ним не очень прислушиваются. Литургия воспринимается как магический обряд, как заключение союза с племенными святынями, дающими защиту от чужих, темных духов, силу бороться с нечистым, разгадывать его коварные замыслы. На этой основе достоверными становятся «Протоколы сионских мудрецов», и не парадокс, а логическое следствие то, что грубая фальшивка продается в храмах или что важную роль в кампании черносотенцев, раздувавших дело Бейлиса, сыграла организация, возглавляемая православным священником, убежденным сторонником кровавого навета.
Суть православия, по мере его усвоения языческой массой, постепенно сползала с неба на кухню, на меню постных дней. Игумен Вениамин вспомнил название книги одного из современных апологетов, иеромонаха Серафима Роуза «Вкус православия». Помянул он и любовь В. В. Розанова к плоти православия, при нелюбви к Христу. Розанов – блестящий стилист, из литературы его не выкинешь, я вспоминаю его талантливое описание съестной лавки накануне Великого поста. Просто слюнки текли от запахов всех этих солений и маринадов. И ни слова – о духовном смысле поста.
Читая книгу Новика, можно понять суть той веры, с которой есаул Гонта освящал в церкви нож, прежде чем зарезать свою жену-польку и детей от брака с полькой-католичкой (в очень смягченном виде этот эпизод передан в повести Гоголя «Тарас Бульба»). Не знаю, освящен ли был топор, которым убили Александра Меня. Знаю только слова вл. Антония, не сомневавшегося, в каких кругах Меня ненавидели: «это убийство не уголовное и не политическое, а изуверское и наш общий позор».
Присутствие плоти в православии – само по себе не беда. Так же как присутствие плоти в семье. Ни одна традиция не строится из одних порывов духа. Есть плоть информации – то, что Павел назвал буквой, – есть плоть обрядности. Все это не беда. Но беда, если плоть, разрастаясь, пожирает дух. В итоге церковь в России не смогла сделать то, что удалось в Италии и Германии после тоталитаризма – возглавить национальное покаяние и помочь созданию христианско-демократической партии. Демократическое крыло церкви очень слабо, и очень шумят православные черносотенцы. В последнем своем интервью Александр Мень назвал это опасностью союза клерикализма с фашизмом. Новик предполагает возможным раскол, отделения от церкви ненависти.