В какой-то миг, глядя на ёлку с одним только шпилем, на игрушки, только вынутые из коробок, мне пришла мысль: не так ли и красота земли? Какая разница для вечной творческой силы – два месяца или два миллиона, два миллиарда лет? «Состоящее из частей подвержено разрушению, – сказал Будда, умирая. – Трудитесь прилежно!..» Дальше не было сил продолжать или это казалось ненужным. Из всего, сказанного раньше, каждый ученик мог понять, что делать. Надо украшать свою ёлку, чтобы она вернулась в вечную память, из которой мы родились, и не рассыпалась без следа.
Наша прекрасная земля – только ёлка, наряженная вечной волей в пространстве и времени, узел, готовый рассыпаться, рухнуть в хаос – если бы его не поддерживала творческая воля. Эта воля светится сквозь материю, на которую легла рука Творца, сквозь плоть, которую мы можем созерцать, слышать, которой мы можем коснуться. Без дыхания духа эта плоть становится погасшим фонарем. Очарование исчезает. А затем исчезает и сам фонарь. Только образ уходит в память Творца. «Этого довольно: образ дан», – писал Рильке.
Чтобы создать гармонию лесов и полей, гор и вод, надо уравновесить не десяток гирлянд, а миллионы живых царств, буквально (а не только в переносном смысле) пожирающих друг друга. Эта гармония живет, рождает новое, непредвиденное, и равновесие все время нарушается, и в дыры совершенства входит дух разрушения. Он не вечен, но все время рождается вновь из преувеличений, из чрезмерных скоростей круговорота, как пороки – из чрезмерно развитых добродетелей.
Невозможно защитить Иова от ударов судьбы. Невозможно ответить Иову не уровне его вопросов. Что делает Бог, выслушав Иова? Он подымает вопящего человека на свой уровень, на уровень Творца, он дает ему созерцание творческой воли, вечно создающей гармонию из вечно рушащихся частей. И Божья воля, вошедшая в Иова, как бы создает в нем нового Адама, Иов в конце книги как бы воскресает из праха ветхого Иова, и этот новый Иов заново любит и заново творит.
В одной из притч Энтони де Мелло к Мастеру приходит женщина, потерявшая сына. «Я не могу осушить твоих слез, дорогая, – говорит ей Мастер, – но могу научить тебя, как сделать их священными». Продолжу это своими словами: я помогу вплести твое горе, твое страдание в страдание Бога. Я много раз уже говорил, как на меня подействовало стихотворение «Бог кричал». Невыносимое горе, первые месяцы сводившее с ума и после остававшееся скрытой раной, вдруг стало страданием-радостью, посещением Бога, воскресившего во мне любовь и в этой любви – образ ушедшей, и я почувствовал себя вместе с ней причастными Богу. Богу, который в одной из своих ипостасей на небе, а в другой – с каждой страдающей тварью. Этот Бог гонит прочь друзей Иова и знает, что скорее Иов, чем богословы, станет его собеседником и помощником.
Мир существ, наделенных свободой воли, не может быть совершенным, но та же свободная воля призвана действовать, не дожидаясь ангелов, находить Божий след и идти по Божьему следу. Мы призваны помогать Богу, а не ожидать от Бога всего, как младенец от матери. И прежде всего – помогать Богу лепить нас самих.
То, что дается судьбой, – только материал, зеленое дерево, принесенное с ёлочного базара. Мы можем это дерево изломать, можем облепить кое-как, можем превратить в чудо. Из моей судьбы ничего однозначно не следовало. Неудачи сыпались градом. Оставалось чувство умственного превосходства, но оно оказалось ложным, и в какой-то миг я вырвал его из себя. Что же на самом деле копилось, складывалось? Мгновения, когда я не терялся от ударов (хотя бывало – и терялся), когда я выходил из испытания со словами Гамлета: «вы можете меня расстроить, но не играть на мне», когда я учился сознавать свой внутренний стержень и новое испытание только укрепляло его.
Что-то нам дается судьбой или провидением – не все ли равно, каким словом называть Непостижимое, – но внутренний стержень крепнет или гибнет из-за наших собственных усилий и наших собственных промахов и провалов. И в конце жизни нам есть что вернуть в память Бога или нам нечего ему отдать. И в памяти людей мы оставляем образ или расплывшееся пятно.
Когда я думаю о запутанном клубке страданий, в которых ворочается мир, то один из концов, за который тянет ухватиться, – это первые годы жизни. Дети должны расти с любящей матерью, в семье, где нет раздоров, не прячась в сарае от безобразия взрослых, не с нянечками интерната. Рубен Гальего (книгу которого советую прочесть) и сквозь нянечек пробился, но это его заслуга, а не интерната. Бог очень много прибавляет к дарам, данным еще в утробе, через материнскую любовь, пробудившуюся в сердце женщины. Любовь матери, бабушки, отца – первый образ Божьей любви, на которую ребенок отвечает, даже не зная слова Бог. Семилетняя девочка, живущая в Нью-Йорке, недавно сказала: «когда я что-нибудь люблю или кого-нибудь очень люблю, это я тебя люблю, мамочка!» Это очень близко (в переводе на язык взрослых) к словам Христа: «Где двое или трое соберутся во имя Мое, там и Я с вами!». И я думаю, что Христос эту детскую близость к себе знал, когда сказал: «если не будете как дети, не войдете в Царство!».