А у Чернакова даже гаража нет. Н-да, не достаточно приятный итог – в сорок шесть остаться на улице, да еще без работы, с пенсией в три тысячи. Хотел новую жизнь зачать? Зачинай. Попутного ветра в лысину! Но, с другой стороны – есть любимая женщина, а это не так уж и мало.
«Все мы готовимся к встрече с птичьим гриппом, – вещал задорный голос из динамиков, – давайте спросим у прохожих, как они думают защитить себя и своих близких… Здравствуйте. Как вас зовут?
– Иван Тимофеевич. Пенсионер.
– Вы готовы к встрече с птичьим гриппом?
– Да, конечно. На днях я купил пневматическое ружье и несколько коробок с патронами. С завтрашнего дня начну отстрел голубей, ворон и чаек. Прямо из окна квартиры.
– Вы хорошо стреляете?
– Не знаю, с войны не держал в руках оружия. Но жизнь, как говорится, заставит.
– Что ж, удачи вам и снайперской меткости…
– И вам того же…
Чернаков поменял станцию. Заныл блюз. Знакомая мелодия. Где-то он не так давно ее слышал. Ах да… Уличный музыкант возле Спаса-на-Крови. Они с Юлей шли в Эрмитаж на выставку какого-то знаменитого француза. Машину бросили на канале Грибоедова, чтобы немного прогуляться пешком. Выставка Чернакову не понравилась, он откровенно не понимал, как можно восхищаться черными кляксами и разноцветными полосами, хаотично пачкавшими белый холст. Пьяный слон лучше нарисует…
– Ты что, Слава, это же гениально! – убеждала его Юля. – Неужели не чувствуешь? Он же душу свою на холст выплеснул!
– Слякоть это какая-то, а не душа.
– Ну вот, видишь, до тебя начинает доходить – это же действительно и дождь, и слезы, и тоска.
Чернаков щурился, пытаясь разглядеть дождь, но если дождь с большой натяжкой еще можно было себе представить, то слезы… Увольте. Тоску вот картина точно навевала – такую, что хотелось побыстрее от нее отвернуться. Но Юля не унималась, надеясь, что любовник сможет разглядеть и ощутить то же, что и она.
– Он взял лучшее у позднего Пикассо и раннего Малевича, синтезировал и создал свой шедевр.
– А по-моему, он взял стакан. И не один.
– Лет через двадцать, а может и раньше, на аукционе «Сотби» или «Кристи» это полотно будет стоить не меньше миллиона долларов, – задумчиво произнесла Юля, пропустив мимо ушей реплику про стакан.
– Да?.. – рассеянно переспросил Чернаков. – Я бы за нее и рубль пожалел в день распродажи.
– Ничего ты не понимаешь! Прямо непрошибаемый… Посмотри, какое у него великолепное чувство цвета! Вот это сочетание бархатного бордо и приглушенного изумрудного, а этот кадмий, а охра, а умбра…
Юля никак не хотела отлипать от картины, а Чернаков не мог отвести взгляд от любимой женщины – воодушевленная, с блестящими глазами и прелестным румянцем, она так трогательно заправила локон за нежное ушко. Вячеслав Андреевич испытал что-то вроде укола ревности – надо же, как на нее эта мазня подействовала. Ему захотелось побыстрее увезти ее с этой дурацкой выставки и остаться с ней наедине, там, где нет этих жутких картин и посетителей, глазеющих на них и делающих вид, будто что-то понимают. Он-то хоть не притворяется. Но Юля открылась для него в тот день с какой-то новой, неизвестной стороны. В ней словно ожила другая, незнакомая женщина… Еще более волнующая и желанная, чем та, к которой он уже привык.
Вячеслав Андреевич незаметно уснул под мерный шум двигателя и заунывные звуки блюза. И снился ему не рокот космодрома, не эта голубая тишина, а снились ему женщины. Много юных красивых женщин. Все они были похожи на Юлю. И каждая предлагала остаться с ним навсегда. А он не мог выбрать. И от досады скрипел зубами. Женщины плакали и исчезали, пока не осталась одна, самая прекрасная в откровенном платье. Он обнял ее, принялся страстно целовать, но она вдруг превратилась в Толика Бушуева.
– Андреич… Андреич…
Чернаков проснулся. В окно «девятки» аккуратно стучался Бушуев. Радио по-прежнему передавало блюз, правда, другой, еще более унылый. Двигатель мерно гудел. Стрелки часов на торпеде говорили, что Вячеслав Андреевич проспал сорок пять минут.
Он поднял кресло, заглушил двигатель, опустил стекло.
– Я прикорнул тут… Садись.
Детектив обогнул машину, сел справа от бывшего начальника.
– Что случилось?
Чернаков не стал целиком вводить Толика в курс дела. Время дорого.
– Тут рядом семейка одна живет. В частном доме. Баба, которую Лемешев прихватил, и родственник ее. Хочу поговорить, кто ее надоумил на нас заяву накатать.