Раз.
За спиной вольно раскинулось два чёрных крыла. Вокруг тотчас стремительно потемнело. Медно-красное солнце теперича парило в темноте, таращась на меня злым алым оком, вмёрзнув в кромешность, стиснувшую его со всех сторон. Мир застыл.
Два.
Ещё пара крыл. И вот в ёбаной пустыне случились пиздейшие заморозки. Казалось, воздух от холодрыги звенит. А на мне свитерок, хоба!
Три.
То есть ещё два штука. Песок почернел, сделавшись сажей. Запахло гарью и тленом. Я шевельнулся. Вкруг несчётным полчищем тотчас взметнулся пепел. И застыл, закручиваясь оцепеневшими вихрями. Неподвижными в безвременье.
Я сжал кулаки и стиснул зубы. Да, теперь я его чувствовал. Проклятие. Чёрной змеёй оно оплетало каждый позвонок, вгрызалось в рёбра, растворялось в эфире. Увы, всё оказалось херовей, чем я предполагал. В разы. Хитровыебанная штука: чем сильней ты, тем сильней и оно. Тому ощипышу еще фартануло.
В общем, да. Шестью тут явно не обойтись. А расправлять последнюю пару крыл я тащемта не рвался. Очень оно.. тяжко.
Колючий пепел лез в нос, от холода щипало глаза. Я сердито нахлобучил шапку, натянув по самые уши.
Люц, ну какого ж хрену?! Я ж тебе ничё плохого не сделал! Хотя проклятье на вещь — это как пращей в лоб получить. Кому прилетит тому прилетит. Ничё личного.
Когда в стародавние времена Михаил Архистратиг разнёс меч Денницы, расколол на три части… Ну я б тоже психанул, чё уж, если б мою косу так расхуярили. Особо, чтоб потом обломков этих касались чужие руки… Кому ж понравится?
Сук, курить бы… о, одну ж стрельнул как раз.
Я, как мог, оттягивал неизбежное. И, вынув сижку, кое-как прикурил. Казалось, сам огонь мёрз, никак не желая рождаться из искры зажигалки. Время здесь существовало лишь для меня одного. Я был одиноким центром этого блядского мироздания. Этой ебучей сингулярности. За горизонтом событий же маячило абсолютное нихрена.
Сигаретный дым пах то ли ладаном, то ли сладкой полынью с горьким и пряным миртом. Вот щас докурю и… Спину отягощали аж шесть крыл, так можно и сколиоз заработать. Или вон вообще грыжу. А физиопроцедур и массажей в нашей шараге не назначают. Лечитесь народными методами, бля, как хотите. Пояс из собачьей шерсти вам в исцеление.
Да, курево кончилось быстрей, чем я рассчитывал. Солнце касалось края густой черноты, намереваясь утонуть в вязком как смола мраке. Только то было уже не солнце. Кой-чего другое.
Ух, это будет мучительно. Остервенеть как.
Ну, давай, нах! — скомандовал сам себе я и болезненно зажмурился.
Четыре.
Здравствуй, Тиамат. Давно не виделись.
На спину навалилась давящая тяжесть. Перед глазами поплыли радужные разводы. Проклятье, пустившее было корни, начало вымерзать и крошиться. А по итогу будтоть под кожу тебе зашили битую тыщу острых лезвий. Малейшее движение — пускай и палец согнуть — боль. До одури, до оцепенения, до скрежета зубов. Свобода дорогой ценой даётся, это не в новьё. Но надо бы себя в руки взять. Надо. Вон у меня делов-то не переделанных! В безвременье оно канеш неплохо, если не хвораешь. Но пора и честь знать.
Выдохнули. А теперича… Взмах. Всеми восемью. Отпусти меня. Отпусти.
Эх, хорошо я не галгалим и не офаним. Всего восемь крылов, тю. И глаза два. Скромненькая весьма для чину моего комплектация. А вот офанимам поди ж на паспорт сфоткаться сущая морока — то один глаз моргнёт на ободе, то несколько. Никак ракурс не выгадать.
О такой дурацкой ерундовине я подумал, ощущая, как чернота вовне таки пожрала едкую черноту внутри. Красна солнышка я больше не видел. Только тишина могильника заливалась в уши тонкими струйками. Полная депривация всех ощущений.
Нет меня. Только этот мрак. Которому не нужны лица.
Ещё один взмах. Отчаянный и немного злой.
Очнулся я от того, что кто-то бессовестным образом сыпал мне на морду песок.
Я заморгал, сощурился, начал отплевываться.
«Гном, блять! Завязывай!»
Демон нарочито досыпал пригошню на мою харю, отряхнув ладони, и проговорил предосудительно: «Нет, вы гляньте да поглядите, никуда не уходите! Работы непаханое полюшко — широко раздольюшко, а он загорать изволит! Тебя обыскались уже, а ты в самоволку, ай же, ваша крылатость на вас! Я за честный труд!»
Тараторил он как всегда тыщу слов в минуту, аж башка от его трепа заболела.
«Тебе когда разрешение-то выдали, коротыш?» — садясь на остывший с ночи песок, потёр я глаза рукавом свитера, но сделал только хуже, как наждачкой по еблету прошёлся. Песок запутался в петлях пряжи и ну его к едрене фене! Песок этот сраный теперь был везде! Шапка валялась неподалёку: я выкопал её и напялил на башку не глядя, снова обсыпавшись ебучим песком — в ней его оказалось полным-полно, как в детской формочке!