Майор чувствовал себя чёртовым терминатором, ищущим Сару Коннор. «Галина Бойко?» «Да». И – пуля в лоб. Свиридов не любил убивать, предпочитал, когда грязную работу делают подчинённые. Но иногда приходится. Вот как сейчас. Майор брезгливо посмотрел на труп и переступил порог. Следом в квартиру двумя тенями втекли бойцы и тут же разбежались по комнатам. Свиридов недовольно покачал головой и закрыл входную дверь. Орлы, блин! «Трёшка для семьи алкаша – роскошно», – успел подумать майор, когда в дверях одной из комнат (конечно же, именно той, куда бойцы не сунулись – если изначально не задалось дело, так оно до самого конца и будет. Проклятье!) появился мужик. Небритый, помятый и в рваных тапках, в целом ненамного лучше оперативной распечатки. Он полоумно таращился на труп жены, распахивая одновременно рот и глаза.
– Это… чего? А? – умудрился открытым ртом спросить Борис Бойко. Получилось примерно «эоощеоо… а?», но Свиридов его понял. Майор поднял руку с пистолетом. Один из бойцов отработанным движением заломил руку и поставил главу семейства на колени. Бойко не сопротивлялся, просто пялился на тело жены, возле головы которой алым ореолом растекалась кровь.
Свиридов сомневался в успехе, но всё-таки спросил:
– Где газета, купленная тобой сегодня утром? Где она?
Бойко с трудом оторвался от созерцания мёртвой жены и посмотрел на спросившего. Свиридов было обрадовался, но, увидев взгляд несчастного мужика, скуксился. Это взгляд младенца: блуждающий, расфокусированный, непонимающий. Реакция на звук, не более того. Поиграв желваками, Свиридов кивнул бойцу… и едва успел отпрыгнуть, чтобы не замарать обувь кровью и мозгами.
– Найдите мне эту грёбанную газету, – приказал майор, а сам, осторожно ступая, зашёл в комнату, из которой Бойко вышел. У них есть ещё сын-семилетка.
Ребёнок лежал в кровати. Спал. Или притворялся. Рядом на табурете книга. «Приключения Нильса с дикими гусями», – прочитал майор. И в душе заскребли кошки. Это была с детства его любимая книга. Пусть и читал её ему не отец… и не мать, а Мария Семёновна, воспитательница детдома. Конечно, не в таком формате и не с такой красочной обложкой, но книга была, пожалуй, единственная по-настоящему его вещь. Он любил её, до сих пор любит.
Майор поднял пистолет и направил дуло в лицо мальчику. Ребёнок видимо что-то почувствовал и открыл глаза. Их взгляды встретились. Свет настольной лампы отразился в детских глазах, наполняющихся слезами. Он не издал ни звука, просто смотрел в глаза нависшего над кроваткой незнакомца. Потом, когда первая слеза скатилась по краю щеки за ухо, мальчик моргнул, и взгляд сместился на руку, державшую оружие. Глушитель в руке Свиридова вдруг словно налился свинцом, кисть задрожала. Мальчик не решился снова взглянуть в лицо смерти, он просто зажмурился. Зажмурился так сильно, как могут жмуриться от страха только дети. Майор опустил оружие. Чем виноват ребёнок? «Он уже сирота… как я», – подумал Свиридов.
Потом поднял пистолет, выстрелил. И выключил свет, чтобы никто не видел, что пуля прошила не голову мальчишки, а подушку.
15
Щёлковское шоссе, Москва
22 августа, 22 часа 34 минуты
Гурдин пустился в бега.
После панической атаки и обострившейся клаустрофобии в пробке на МКАД у него не осталось сомнений, что он следующий. Он долго сидел на детской качели во дворе своего дома уверенный, что его пасут. В силу своей профессии Иван знал, как распознать «хвост» или «пастуха», случалась пара прецедентов. Но, высидев битый час, он не заметил ничего подозрительного. Однако мнительность обострилась, так что он заставил себя покачаться ещё с полчасика, хотя задница уже откровенно отваливалась.
Больше успокоив себя, чем поверив, что его никто не ищет, Иван прошмыгнул в подъезд. Дома собрал манатки, самое необходимое на неопределённый срок, и покинул своих пенатов.
Бежать!
А куда? Наличности мало, кредитку отследят, мобильник тоже… Машина возможно уже в розыске. Или это всё паранойя? Но лучше быть живым параноиком, чем мёртвым идиотом. Больше чем сбежать, хотелось с кем-то поговорить, поделиться, объяснить, предупредить… Только к кому идти? Кто поверит? Скажут, совсем репортёр помешался на своих сенсациях и глобальных разоблачениях. Может поэтому его и не тронули… пока? Может таков план – выставить его полудурком и упрятать в комнату с мягкими стенами на долгие лета? Ивану до сих пор не верилось в масштабность государственной затеи. Такое и Брэдбери не снилось! Хотя облапошить русского мужика государи всегда были горазды. Те же ваучеры, тот же Кашпировский. Этот же надо – заставить всю страну прилипнуть к экранам ящиков и «заряжаться»! Лечебные сеансы, ага щас, держи карман ширше. Прозомбировали народ, промыли мозги – и вот в одночасье нет красного кумача… а иже с ним и кропотливо привитой морали «что такое хорошо, а что такое плохо». Даже не ссылаясь на доказательства, слепому видно, как поломался советский менталитет, когда страшно было выйти на улицу и днём. Изобьют, разденут, убивать будут – никто не подойдёт, никто не выручит. Патриотический дух? Кто о нём что помнит?.. Стоп! Самому себе ликбез устроил. Совсем уже!