Гниль какая…
Он возобновляет движение, слыша, как позади приближается другой раб с тележкой.
А ведь тогда, в первое утро здесь, он думал попытаться спасти и эту крысу!
Зря.
Не стоит пытаться делать добро таким, как крыса. Они всё равно не оценят. А то и вовсе обнаглеют и начнут помыкать проявившим к ним участие…
До верхней площадки он добирается, задыхаясь и чувствуя, как все мышцы скручивает усталостью. Всё же это тело, в котором он теперь вынужден находиться, явно не было приучено к физическим нагрузкам. Один только подъём с грузом заставляет его едва ли не падать в изнеможении. Слабак! И надо бы с этим хоть что-то сделать…
Боль в браслетах внезапно становиться совсем нестерпимой. Алексей тихо вскрикивает и едва не упускает тележку. Спасает только то, что он уже добрался до верхней площадки. Так что тележка, опасно накренившись, всё же выравнивается. И даже ни одного камня не вываливается… Удача. Он даже немного радуется этому, но практически сразу морщится, понимая, насколько это сейчас жалко выглядит. Алексей потирает запястья, представляя, как боль утихает. Спустя несколько секунд становится немного легче. Достаточно для того, чтобы дотащить тележку, перевернуть её, вываливая содержимое, и направиться обратно.
Через несколько часов день закончится, и можно будет убраться в барак — в комнатушку, куда в первое утро его впихнули. А потом… Алексей заставляет себя не думать об этом, но предвкушение так или иначе, но скрашивает окружающую реальность.
Пусть это и глупость, за которую потом придётся расплачиваться. Но он всё равно сделает то, что задумал. Просто, чтобы доказать себе, что может. И чтобы напомнить — опять-таки, самому себе! — что он не раб. И никогда им не будет. И плевать на ошейник и браслеты.
Алексей на мгновение замирает перед тем, как начать спуск, ловя проглянувший через ненадолго разошедшиеся облака лучик солнца. И улыбается.
***
Вечера здесь прекрасны. Хотя, наверное, это то немногое, что здесь прекрасно. Но Инга даже жалеет сейчас, что в прошлой жизни… она запинается на этой фразе, горько улыбаясь… что в прошлой жизни так и не нашла времени выбраться в горы. Ох, да она дальше турецких пляжей и не выбиралась! Банально? Да. Но Валеру даже на это было крайне сложно уговорить… О, да. Сейчас Инга прекрасно понимает, что было совершеннейшей глупостью во всем подлаживаться под этого… в прошлом. И он, и Таня, и все остальные — в прошлом. Так не стоит и думать о них. Тем более, что теперь у неё прекрасная возможность смотреть, как лучи заходящего солнца скользят по камню скал, отражаясь от почти зеркальной поверхности. Видеть, как со стороны Долины, где Инга ещё не бывала, и не уверена, что побывает, медленно поднимается туман — утром он закрывает всё, начиная от дорожки к подъёмнику, превращая мир во что-то нереальное.
Как на облаке!
Хотя бы ради этого стоило попасть в другой мир… если забыть об обязанностях, которые к этому всему прилагаются, конечно.
Вечера прекрасны ещё и тем, что можно выдохнуть и урвать немного времени для себя. Инга тратит эти моменты на то, чтобы добраться до отгораживающей территорию поместья от пропасти стены — невысокой, примерно по пояс, сложенной из крупных разного размера и формы камней — и наблюдать за тем, как солнце медленно падает в Долину. Как постепенно темнеет небо, появляются первые звёзды. Дышать вечерним воздухом. Который, как ни странно, вовсе не разрежен, как должно бы было быть на такой-то высоте… или это тоже проявления магии? Впрочем, не так уж и важно. Достаточно и того, что можно вот так стоять, не боясь горной болезни, про которую Инга слышала только краем уха, когда одна из девчонок, работавших в фирме, рассказывала про своего парня, таскающегося по горам, наблюдать за перетекающим в ночь вечером и думать. Обо всём на свете, позволяя мыслям просто течь, не фиксируясь ни на одной из них.
Да, наверное, стоило бы продумывать стратегию по достижению хоть какого-то положения в местном обществе, но… вечера слишком ленивы, чтобы заставлять себя думать о чём-то конкретном. Вечера — они для того, чтобы отдыхать. В том числе и от планирования. Благо, на мысли время есть всегда — работа прислуги ни коим образом не связана с напряжением ума.