— Ты голодна? — спрашивает он Анну. Она качает головой, и он хмурится потому что не верит ей. — Когда ты ела в последний раз?
— Сегодня утром, — почти шепчет она.
— Значит, тебе нужно поесть. — Он находит в ящике несколько пластиковых вилок и пытается проткнуть ими плёнку. За каждое ограничение приходится платить. Каждое изменение в этом месте — это обвинение в том, на что, по их мнению, мы способны. Власти не учитывают обстоятельства, из-за которых мы оказались здесь. Любой человек способен на насилие, если дать ему повод. Это не значит, что они сделали бы это снова. Это не значит, что осужденные не сожалеют об этом.
Когда еда начинает кружиться в освещённой, гудящей камеремикроволновки, Анна прислоняется к стене. Она словно оседает. Возможно, угроза от нашего присутствия утомляет её.
— Что там ещё есть? — спрашивает Виктор, и его глаза загораются, как рождественские ёлки.
—Ты ждёшь пива?”— Джеймс криво усмехается.
—Одна бутылка бы мне не помешала!.
Одна бутылка пива могла бы быть слаще мёда, но это не случится. Разве что мы будем паиньками, и благодарность надзирателя станет слишком сильной, чтобы он смог её сдержать. Это возможно, но я не жадный.
Малышка Анна — это наш рождественский подарок на всю оставшуюся жизнь, упакованный в один сладкий свёрток на троих.
Микроволновка звякает. Джеймс достаёт поднос с горячей водой. Вместо того чтобы передать тарелку Анне, он несёт её к маленькому столику с скамеечками. Стол и скамейки намертво прикручены к полу. Он ставит поднос и мягко говорит:
— Садись. Ешь.
Анна смотрит на еду, потом на нас. Её взгляд испуганный, как у маленького олененка. Но тон Джеймса твёрд. Кажется, это подталкивает её к действию. В этом весь Джеймс — он всегда старается всё контролировать.
“Ты голоден?” он спрашивает меня.
“Я всегда голоден”.
Он фыркает и возвращается на кухню, но сначала кивает мне, чтобы я сел рядом с Анной.
— Ты и мне ужин приготовишь? — спрашивает Виктор. — Ты играешь в мамочку?
— Замолчи и сядь, — с улыбкой говорит Джеймс. Он хотел бы добавить, что мама Виктора была очень худой, и между ними нет ничего общего. Он мог бы сказать, что был бы лучшим родителем, чем эта пустая оболочка. Но Джеймс не злой человек, и ему не хочется, чтобы Виктор вспоминал её такой.
Пока Джеймс занят, я сажусь напротив Анны и слежу, чтобы Виктор оказался рядом. Она аккуратно снимает пленку с еды, не поднимая глаз.
— Ты сама откуда? — спрашиваю я.
— Из Элдриджа, это в двух городах отсюда, — отвечает она.
— Я тоже оттуда, — говорю я.
— Мы с Джеймсом из Хилл-Вэлли, — говорит ей Виктор. — Это всё ещё наш дом, хоть мы и не живём там.
—Ты ходила там в школу?—
Её тёмные глаза сталкиваются с моими, и в них ясно читается страх. Грейди, видимо, предупредил её не раскрывать о себе ничего. Он велел ей не давать нам информацию, которую мы могли бы использовать против неё. Но почему? Никто из нас не выйдет на свободу в ближайшее время.
— Я учился в старшей школе Элдриджа. Место ужасное. Еда была хуже, чем здесь. — Анна улыбается после этих слов, но я продолжаю. — Директор был из тех старых чуваков с прической ёжиком. Когда дул ветер, причёска наклонялась в одну сторону.
— У меня была учительница с самыми большими сиськами, которые ты когда-либо видел. Виктор проводит пальцами по губам, словно смакуя воспоминание. — Больше моей головы. Он смотрит на меня. — Больше твоей.
— Это круто, — говорит Анна, шокируя меня. Я не думала, что она уже готова отвечать, особенно о сиськах учительницы Виктора.
Виктор усмехается в ответ на насмешку, которую, как мне кажется, она не собиралась отпускать. Я большой мужчина со всем большим. Но я не из тех, у кого слишком раздутое эго.
— Она была красивой? — спрашиваю я Виктора, желая поддержать разговор.
— Нет, — говорит он. — Ей было пятьдесят, и она носила кардиганы, застегнутые на все пуговицы, кроме тех, что открывались там, где выпирали её сиськи.
Анна опускает взгляд на свою грудь, словно осознавая, что ей чего-то не хватает. Под слишком тесным платьем виднеются аппетитные маленькие бугорки. Если бы я был любителем поспорить, то предположил бы, что она не носит бюстгальтер. От одной этой мысли у меня в паху все закипает, а страх пульсирует где-то рядом. Она такая невероятно хрупкая, и ни одна из наших рук не будет нежной. Мы могли бы причинить реальный вред своей сдерживаемой сексуальной энергией и грубостью, которая приходит с жизнью в таком месте, как это. Чтобы выжить, нужно закалиться. Это вопрос жизни и смерти, и, к лучшему или к худшему, я всегда буду выбирать жизнь.