Конечно, некоторые знания были полезными, но в основном они приобретались за пределами учебных аудиторий. Я научилась пить кофе и курить. Флиртовать с голубыми и лесбиянками. Заходить в клубы, не покупая входной билет. Жить на пятьдесят фунтов в неделю. Я пребывала в состоянии постоянного веселья: глупого, банального, наносного, мимолетного, — но все же веселья.
А потом все закончилось. Я сходила на пару собеседований и поняла, что у меня абсолютно бестолковое образование. Выбирать мне было особенно не из чего: вернуться к отцу за кредитом и изучать бухгалтерию или найти дрянную работу и дешевое жилье и ждать того единственного шанса, который, я была уверена в этом в своей детской непосредственности, обязательно выпадет.
Итак, я проработала три месяца в «Уистлс», полгода в магазине распродаж Пола Смита, неделю в «Селфриджес». Почти все это время я встречалась с Кнутом — студентом из Дании, изучавшим архитектуру. Он вел себя солидно, но очень глупо одевался, отдавая предпочтение сюртукам и галстукам.
Как ни странно, тогда я находила его вполне крутым. Я рассталась с ним из- за шутки. Был его день рождения, и на поздравительной открытке я написала «Тебе, кнут» (и еще всякую любовную ерунду, о которой вам неинтересно слушать), но букву «к» я написала строчную, а не прописную.
— Кэти, здесь ошибка, — сказал Кнут, указывая на строчную букву.
— Ты что, разве не можешь понять, в чем тут юмор, Кнут?
Я рассчитывала, что это будет моим главным подарком. Мне потребовалось немало времени, чтобы придумать эту шутку. Он молча смотрел на меня в течение приблизительно пятнадцати секунд и наконец произнес:
— Понимаю. Предполагалось, что это будет смешно?
— Да. Это для тебя. Нравится?
—В моей стране считается невежливым высмеивать имена.
Вот так все закончилось. Я чувствовала себя в те времена вполне нормально. Нет ничего плохого в отсутствии денег, когда тебе двадцать два. Думаю, такая ситуация вполне возможна лет до двадцати четырех. Нет, это уже слишком. Двадцать четыре — это переломный момент, а вот бедность в двадцать пять — это непростительно для любой женщины, не обремененной этическими нормами или внешним уродством.
Я приезжала к родителям всего один раз. Они раздражали меня меньше, чем прежде, но казались жалкими, а это гораздо хуже. Отец вышел на пенсию, и все их мысли были заняты мной. Это было через два года после моего отъезда, но они по-прежнему считали, что их повседневная жизнь тесно связана с моей. И несмотря на то что время, когда я кричала на них, давно прошло, они все еще опасались расспрашивать меня о моей жизни.
— Как дела в… ну, как это сказать, мире моды? — спрашивал отец, кивая в угол комнаты, как будто именно там обитала мода. Мама повторяла:
—…моды.
— Все в порядке.
Родители, не изменяя себе, оставили мою комнату такой, какой я покинула ее в восемнадцать лет: старые постеры Дэвида Боуи и «Рокси мьюзик», мои мягкие игрушки — пингвин Вонючка, медвежонок Тедди и нечто голубое — неизвестный науке вид и поэтому без имени. Мои книги тоже стояли на своих местах, с них ежедневно стирали пыль, но страницы уже начинали желтеть: несколько книг Джуди Блум, «Ребекка», «Белое Саргассово море», «Полнота — проблема феминизма» (нет, это неправда). Мне было слишком грустно, почти невыносимо смотреть на все это. Поэтому я уехала еще до чая, сказав, что мне нужно вернуться в город для показа моделей. Я знала, что родители поймут меня.
Вот примерно в каком состоянии я находилась в тот день, когда проходила мимо магазина «Пенни Мосс» и увидела объявление о работе. И если я не смогла вам объяснить, почему мысль о возвращении домой к матери и отцу наполняла меня такой же «радостью» и «нетерпением», как перспектива обрезания у женщин или снятия скальпа, тогда я сдаюсь.
Часть 2
Три метаморфозы духа
Глава 14
Изгнание Кэти как никчемного человека
— Всего одну ночь, на кушетке…
Я вынудила Веронику пойти на эту единственную уступку, и остальные неохотно согласились с ней.
—Но я не желаю видеть тебя сегодня вечером, и чтобы к моему возвращению завтра духу твоего здесь не было!