Под большим заказом подразумевался пошив ста пятидесяти синих юбок длиной до колена для рыночного торговца. Мы продавали их по пять фунтов за штуку. На ярлыке было написано, что они сделаны из ткани фабричного изготовления — смеси хлопка и льна. Признаюсь честно, эта фабрика находилась в промышленном районе Тис сайд, на ее территории дымило около сорока труб, и токсические отходы постоянно сливались в Северное море.
Я зашла в мастерскую — снова испуганные взгляды, снова боязнь прервать работу. Подошла к одной женщине — средних лет, с темными волосами, заплетенными в толстую косу — и попыталась поговорить с ней. Она взглянула на меня и покачала головой. Из дальних рядов раздался голос:
— Бесполезно, она не говорит по-английски, никто из них его почти не знает.
Я нашла взглядом говорящую — это была молодая девушка лет шестнадцати. Азиатка, как и остальные. Я подошла к ней.
— Привет, я Кэти Касл. Только что начала работать здесь.
— Да, мы знаем.
— Попроси девушек остановиться на минутку. Мне нужно с ними поговорить.
Моя собеседница нахмурилась:
— Если мы остановимся, нам не заплатят.
— Что ты имеешь в виду?
— Нам платят только за то, что мы делаем. Если мы остановимся, то не сможем заработать на жизнь.
Сдельная оплата. Мне следовало догадаться, что здесь нет минимальных ставок.
— Послушай, я отниму у вас всего минуту. Ты можешь обратиться к ним на их языке?
— Каком: гуджаратском, хинди, урду?
— Боже мой! А ты что, знаешь их все?
— Да, немного.
— Послушай, попроси их, пожалуйста, не волноваться. Я просто хочу пройтись и понаблюдать за их работой. Это не проверка. И прости, как тебя зовут? — Я чувствовала себя беспомощной.
— Латифа. Хорошо, я скажу им. Есть еще несколько девушек, которые немного говорят по-английски.
Я ходила по рядам. Кто-то из женщин поднимал голову и улыбался, некоторым удавалось сказать слово «привет». Кто-то не разгибаясь сидел за машинкой.
Я вернулась в офис и задумалась.
На следующий день, в пятницу, я начала проверять бухгалтерские книги. Было очевидно, что «Айаб паризиан фэшнз» не приносит многомиллионных доходов. Прибыль была, но очень небольшая. Периодически поступали какие-то странные суммы, которые я не смогла ни с чем связать. И похоже, именно эти вливания поддерживали компанию на плаву.
В выходные я усердно приводила в порядок квартиру в Килберне. Мои вещи так и лежали нераспакованными. Джонах позвонил в субботу и пригласил меня пообедать, но я отказалась, и, думаю, он воспринял это с облегчением. В качестве компенсации он принес мне портативный телевизор. Я благодарна ему за заботу, хотя антенна почти не работала и было невозможно разобрать, что ты смотришь. И все же мигающий голубой экран немного спасал меня от одиночества.
Несмотря на то что квартира постепенно приобрела нормальный вид — симпатичные ткани скрывали все, что нужно было спрятать, в вазе стояли свежие цветы, окна закрывали простенькие шторы, — к восьми часам вечера я все равно впадала в уныние. Никогда еще не чувствовала себя настолько одинокой, слабой и потерянной. Не было ни единого человека, которому я могла бы позвонить и просто поболтать. Мучительное состояние: я могла рассказать столько веселых историй о событиях последних недель (я уже научилась великолепно копировать Джонаха и скоро сумею имитировать голос Камила), но эти истории из комических превратились в трагические, потому что не было ни одного человека, кто стал бы меня слушать.
Я разбирала оставшиеся вещи и наткнулась на старый пластиковый пакет, о существовании которого совсем забыла. Ручки пакета были связаны, и мне пришлось разорвать его, чтобы заглянуть внутрь. В нос ударил спертый несвежий запах грязных вещей — но я не почувствовала отвращения. Честно говоря, этот запах нравился мне больше, чем духи «Коко Шанель». Он казался насыщеннее и дарил большее блаженство, чем запах свежесваренного кофе, и навевал большую грусть, чем аромат жимолости на кладбище.
Я сильнее потянула за края и высыпала из пакета на кровать грязные трусы и носки Людо, все вперемешку: поношенные, из магазина
«Маркс энд Спенсер» (он покупал их еще до встречи со мной), и дизайнерское белье, которое я ему дарила. Он почти никогда не надевал его, говорил, что это «для особого случая», который, похоже, теперь никогда не наступит. Не знаю, как в мои вещи попал пакет с грязным бельем, но вынести то, что Людо настолько осязаемо оказался рядом со мной, я не смогла. Когда я плакала сразу после происшедшего, у меня из глаз катились крошечные слезы горечи — они не вызывали сочувствия и не укрепляли доверия ко мне, но хотя бы давали небольшое облегчение. И сейчас, оказавшись в окружении вещей Людо, я заплакала снова. Меня мучили видения — и везде был он: вот Людо улыбается, разговаривает и шутит; вот занимается любовью, усердно стараясь все сделать правильно. Я схватила его белье, крепко прижала к себе, зарылась лицом и глубоко вдохнула запах моего возлюбленного. Я кричала и плакала, стонала и завывала. Один Бог знает, что подумали обо мне соседи.