И именно Латифа предложила устроить показ моделей для швей.
— Думаю, это ни к чему, — отрезала я сначала, — наша коллекция еще недостаточно подготовлена для этого. Ты же знаешь, мы только начали делать лекала.
Лекало — это экспериментальный образец, выполненный в натуральную величину из кальки, чтобы создать общее представление о модели.
— Может, мы сделаем на глаз несколько моделей из ткани, скажем, четыре или пять? Так все недостатки проявятся гораздо лучше.
— Думаю, это возможно, но мне кажется безумием устраивать шоу, когда мы только на полпути.
Я предвидела трудности, связанные с этой идеей, но в целом она мне понравилась, и я не стала возражать.
— Это будет весело, — сказала Латифа, чувствуя себя увереннее, потому что я не отказала сразу. — А кроме того, и это гораздо важнее, мы сможем вовлечь девушек в активную работу. Они почувствуют себя важными участниками нашего плана. Если сидеть, не поднимая головы от швейной машинки, никогда не увидишь картину в целом. Мой отец был в душе коммунист, и он часто говорил об отчуждении рабочих от результата труда и утверждал, что из-за этого они ненавидят свою работу. А мы найдем способ преодолеть это отчуждение.
Последний аргумент произвел на меня впечатление. Возможно, такой показ действительно поможет сплотить нашу команду. А именно это нам и было нужно!
— Что ж, хорошо, — твердо сказала я. — Но тебе придется быть моделью.
— Кэти! — воскликнула она, несомненно, с удовольствием. — Я не могу этого сделать. Я не могу ходить такой походкой, ну, ты понимаешь, я о заднице.
— Я тебе покажу.
— Хорошо, но только вместе с тобой.
— Согласна.
Итак, через четыре дня все двадцать девушек-портних, болтающих и хихикающих в предвкушении забавного зрелища, плюс Камил и
Вики собрались в демонстрационном зале. Некоторые принесли с собой еду: острые пирожки с овощами, луковое бхаджи и овощное рагу. Они передавали тарелки друг другу и запивали сладким чаем и калорийной кока-колой из банок. Я заметила, что некоторые женщины подкрасили глаза и губы, раньше я этого не замечала. Латифа принесла переносной стереоприемник, и настойчивый задыхающийся звук мелодии в стиле Бхашра — высокоэнергетической смеси восточных и западных танцевальных мотивов — наполнил воздух. Камил шутил с девушками и кружил рядом, пожимая руки и трогая подопечных за колени, изображая фамильярность, но даже это не могло испортить атмосферы веселья.
— Как Версаче в чертовом Париже, правда ведь? — спросил Камил Пратиму и Вину, которые стояли рядом, но упорно не замечали друг друга. Их взгляды встретились на мгновение, прежде чем они прикрыли ладонями рты, чтобы сдержать смех. — Да, как Версаче или Кристиан Диор! — продолжил Камил, немного надувшись.
Мы с Латифой смотрели на них через щель в двери.
— Вперед, девочка! — произнесла я, хлопнув ее пониже спины.
И она пошла, пританцовывая и подпрыгивая под музыку, показывая первое платье с набивным рисунком. Женщины в зале ахнули, засмеялись и зааплодировали. Раздались веселые шутки на всех языках, известных работницам фабрики. Они вели себя более уважительно, когда вышла я, но по-прежнему улыбались и хлопали в такт музыке. Я специально выбрала только длинные платья, особенно для Латифы, чтобы не оскорбить чувства зрительниц. Но в возникшей непринужденной атмосфере можно было продемонстрировать и что-нибудь очень короткое, граничащее с полным обнажением. Конечно, нам помогло то, что в зале, за исключением Камила — дворцового евнуха, были только женщины.
Мы выходили по очереди и помогали друг другу переодеваться, время от времени делая по глотку из запрещенной бутылки джина. Ни одна вещь еще не была закончена, из швов торчали нитки, и края были прихвачены булавками, но все это не имело никакого значения. Любые дефекты были незаметны в суете и веселье.
Последней, по моему плану, вышла Латифа в том платье, которое можно было грубо сравнить с моделями Дианы фон Фюрстенберг (потребовалось очень много времени, чтобы добиться эффекта струящейся ткани, но уже можно было понять, что оно выйдет просто великолепным). Даже Вики была поражена и воскликнула: «Вау!»