Бетонный пол потемнел и истерся от бесчисленного количества пар ног, прошедших по нему.
Вдоль стен стоят металлические скамьи и несколько кресел для почетных гостей, но они уже изрядно потерты.
Круглый церемониальный ковер в центре выцвел и протерся, и только краю угадывается зеленый и красный ворс.
Освещение тут — тусклое и неравномерное. По углам расставлены горшки с искусственными цветами, лепестки и листья которых покрыты пылью.
У потолочных стыков ползут трубы и кабели. Кое-где они покрыты изоляцией и промаркированы, но в некоторых местах изоляция истрепалась, а надписи стерлись.
Унылая обветшалость, а Мэр Азул даже не подумал хоть немного навести в приветственном зале порядок или хотя бы обновить краску на стенах, а потом до меня доходит его тактика.
Он всем этим старым ужасом и запустением планировал надавить на жалость: посмотрите какие мы бедные, несчастные и как у нас все плохо.
До нас долетает скрип лифта, и я прячу руки за спину и вскидываю подбородок.
— Они не любят высокомерие, — Мэр Азул наклоняется ко мне с напряженным шепотом, — лишний раз их лучше не провоцировать.
Варгус, Эргор и Рензо в стороне от нас переглядываются и усмехаются, а припоминаю их слова:
— Нет, им нравятся строптивые, — сдуваю локон со лба.
Ух, как я осмелела, но лишь потому, что Эргор с братьями сейчас не давят меня своей волей.
Скрип нарастает, что-то начинает гудеть и стучать за панелями лифта.
— Станция реально разваливается, — Рензо вздыхает.
Я ловлю себя на мысли, что хочу спрятаться за спинами оборотней, когда в лифтовой шахте, что-то зловеще громыхает, но я держу себя в руках.
Скрип обрывается тишиной, а затем после нескольких гнетущих секунд со скрежетом раздвигаются двери лифта.
Страх на меня обрушивается волной жара и потливости.
К нам выходят Альфы “Ликанезиса” ровной и уверенной поступью. Черно-серебряные мундиры, высокие голенища сапог, тугие широкие пояс и эполеты, которые подчеркивают широкие плечи.
Вот теперь я точно готова прятаться за спинами Эргора, Рензо и Варгуса, потому что под их надменными взглядами я чувствую себя маленькой и ничтожной.
Когда их сапоги касаются церемониального ковра, Альфы останавливаются передо мной и Мэром Азулом, который расплывается в улыбке:
— Спешу поприветствовать Альф “Ликанезиса” на станции “Аталантис”, как новых участников миротворческой миссии…
А затем подталкивает меня к гостям, намекая, что и мне пора рот открыть в милых приветствиях, а у меня язык к нёбу присох и не отсыхает обратно.
Я жду помощи от Рензо, Варгуса и Эргора, но они молчат и с интересом наблюдают за мной и за каждым моим движением.
Я должна выразить радость, что на станцию прибыли новые миротворцы, но если я не могу от испуга ни слова, то надо выкручиваться.
Выхожу вперед, прикладываю ладони к груди и медленно наклоняюсь торсом вперед в молчаливом приветствии.
Недоумение. Что с одной стороны, что с другой, а я распрямляюсь, медленно отступаю обратно к Азулу.
— Вы ей успели язык, что ли, отрезать, — спрашивает рыжий Радон и переводит обескураженный взгляд на Эргора. — Вы настолько дикари?
— Что ты несешь? — тот с рыком скалит зубы. — Ты свои мозги в лифте оставил?
— А ну, повтори… — Черноволосый Орхан выходит вперед, — оскорбил моего брата, то оскорбил меня, мудила.
— Взаимно, — Рензо тоже делает шаг вперед.
Мэр Азул пихает меня в бок острым локтем, и я через секунду уже стою оборотнями с неловкой улыбкой и сдавленно шепчу:
— Мы тут все ради спасения станции “Аталантис” и ее народа, который возлагает большие надежды на ваше сотрудничество, — делаю паузу и едва слышно добавляю, — в том числе и я. Давайте дружить?
Глава 30. Прошу о вашей милости...
Предложение о дружбе воспринимается молчанием, а через несколько секунд Дагор подается в мою сторону, хватает за запястье и рывком привлекает к себе, чтобы затем с рыком утыкается мне в шею и тянет носом воздух.
— Господи! — Мэр Азул теряет самообладание и в страхе отступает.
Варгус, Рензо и Эргор выходят вперед, и на них с урчанием прут рыжий Радон и чернобровый Орхан.
— Провоняла ими, — цедит мне в ухо Дагор.
От его низкого голоса от затылка до поясницы прокатывается жар и уходит ниже, под копчик, а после растекается по ноющей промежности теплым медом.