Ещё один вопрос вызывал у него затруднение: он не знал, как ухаживать, как добиваться. Обычный сценарий был нарушен. Ухаживания он приравнивал к унижению: как будто он выпрашивал милостыню. Неужели не понятно: он пришёл, увидел её, сделал выводы и вынес вердикт.
Почему она не приняла его? Его самолюбие страдало. Он искренне не понимал, зачем тратить напрасно время, которое можно так приятно проводить в компании друг друга.
С женщинами он сходился телесно, ему нравилось, когда они доставляли ему удовольствие. Он никогда не задумывался о том, что они чувствовали.
А с Глашей всё по-другому. Увидев её в первый раз, он разу же понял, что она ему подходит, соответствует. Но никак не ожидал, что его решение вызовет у неё раздражение, гнев и сопротивление. Почему? Может, потому что она девственница? Может, на её планете девушкам ничего не рассказывают о взаимоотношениях между мужчинами и женщинами до определённого возраста, которого она ещё, видимо, не достигла?
Пириний понимал, что у него слишком много вопросов, на которые он может получить ответы только от неё. Значит, надо поговорить. Только как это сделать? Он ведь не умеет общаться с женщинами, в смысле разговаривать, беседовать.
Они подлетали к дворцу. Пиринию очень захотелось отнести девушку к себе в спальню и оставить под неусыпной охраной. Но он понимал, что таким решением нарушит множество правил, что приведёт подданных в замешательство.
Ящер опустился перед центральной лестницей. Он поворачивал голову, бросая тревожные взгляды на хозяина и девушку.
- Успокойся, она будет в безопасности, - успокаивающе проговорил Пириний. Он аккуратно спустился по крылу, не выпуская беглянку из рук. Не отдал её и подбежавшим слугам. С большим нежеланием отнёс на женскую половину и оставил в её комнате, приказав растениям проверить самочувствие Глаши. Его беспокоило, что она всё ещё находилась в глубоком сне.
Пириний не покинул её комнаты до тех пор, пока не получил информацию, что с Глашей всё хорошо. Сон её целебный, она так восстанавливается.
Черты лица его разгладились. Он встал и стремительно направился к себе. Он метался по дворцу раненым зверем, чувствуя себя загнанным в тупик: как быть дальше с невестой, как расположить её к себе, чтобы она не сбегала, чтобы поняла, наконец, свою высокую миссию?
Он не мог посоветоваться с родителями: их давно уже нет в этом мире. И нянечки нет, и нет воспитателя, который находился с ним постоянно и давал порой ценнейшие советы. Сейчас посоветоваться с кем-нибудь из своего окружения он не мог, понимая, что так нарушит прочные взаимоотношения, которые были основаны на подчинении и на знании каждым придворным, что можно, а чего нельзя.
Говорить с Глашей откровенно он не мог: в его представлении он проявит слабость перед той, которая должна быть уверена в нём, в его авторитете и опыте, а последнего-то и не было!
Впервые ему было так некомфортно. Он остановился, огляделся – никого рядом не было: придворные и слуги в ужасе попрятались от него. Горько вздохнул: после ухода близких у него не появилось ни одного, кому бы он мог доверять как самому себе. Он остановился, впервые осознав, в каком вакууме жил вторую половину жизни. Глубокая поперечная складка прорезала лоб. Задумался на минуту и обречённо понял, что серьёзного и доверительного разговора с невестой ему не миновать. Он представил, как она будет язвить, а может, и смеяться. Однако вспомнил её глаза и усомнился в том, что она может неправильно всё понять и опять попытаться сбежать.
Вздохнув, сел за стол и принялся писать ей послание, решив, что так проще и спокойнее: никто не помешает, не собьёт мысли, и он сможет изложить всё, что его беспокоит.
Пириний сосредоточился, вертя в руках остро отточенный карандаш, и минуты через три начал быстро писать. Несколько раз останавливался, потому что чувствовал, как его коробит от необходимости признавать себя неправым или в дилетантом. Часто вздыхал, порывался порвать письмо, но тут же себя останавливал: проблему надо решать, чтобы не переживать постоянно из-за порывистых действий невесты.