— Понравилось целоваться у всех на виду за три копейки? — спросил Артур, а его пальцы буквально впились в меня. Сейчас он напоминал коршуна, вцепившегося в свою добычу. — Нравится играть в любовь за деньги? Так для этого необязательно выставлять себя напоказ. Или ты любишь публичность? Ты меня разочаровываешь. Я бы мог предложить тебе больше. — В его голосе слышалось нескрываемое презрение.
— Ты ненормальный, — прошептала я, попытавшись сбросить его руки, но Артур с силой сдавил меня. Я чуть не вскрикнула.
— Что? — усмехнулся он. — Прикосновения какого-то актёришки тебе приятнее, чем мои?
Резко дёрнув плечом, я всё-таки вырвалась и отступила на несколько шагов. Он стоял передо мной, одетый в домашний шелковый халат, и прожигал меня надменным взглядом.
— Ева-Ева, — покачал он головой. — Неужели я в тебе настолько ошибся? Ты казалась мне чистой, доверчивой девушкой, которая только из-за собственной наивности очутилась в этом царстве порока. Но что я вижу: бесхитростная душа на моих глазах превращается в прожжённую тварь, а зрители ей в этом рукоплещут.
— Что ты несёшь? — испуганно пролепетала я. Его оскорбления били хлёстче пощёчин, но сейчас меня поразило другое. Страшная догадка озарила меня. — Ты был там? Ты был на спектакле? Это ты избил бедного Ваню?
Артур прошёл к стоящему поодаль широкому дивану и опустился на него.
— Никто не смеет прикоснуться к тебе, — заявил он.
— Господи! — выдохнула я, зажимая руками рот и вспоминая лицо Ивана и его вывернутые пальцы. — На нём же живого места нет!
— Ты принадлежишь мне, — продолжал говорить Артур. Он встряхнул ладонью, а я увидела, как стёсаны костяшки на его пальцах. — И чем раньше ты это уяснишь, тем лучше для тебя, иначе я могу найти аргументы гораздо весомее.
— Ты — чудовище… — прошелестела я.
— Чудовище?! — взъярился Артур. Он подался чуть вперёд, а я отскочила, со страхом наблюдая, как по его лицу заходили желваки. — Я был бы чудовищем, если бы позволил пороку затянуть в свои пучины любимую женщину! Ты не видишь этого. Ты слепа, как моя мать. Прав был мой отец, когда говорил, что ты — моё проклятие. Но я всё равно спасу тебя, даже если мне придётся пойти на преступление. Я на всё готов ради тебя.
— Я не вещь... — мотая головой, я отступала к двери. По щекам текло что-то горячее, я утиралась, размазывая тушь по лицу. — Я не вещь… — шептала я. — Я не твоя вещь, — сказала я, чувствуя, как всё внутри закипает от ярости. — Я не твоя вещь! — заорала я во всю силу лёгких. — Не твоя!
— Конечно, ты не вещь. — Артур поднялся с дивана и подошёл ко мне. — Я разве относился к тебе как вещи? Я разве пытался тебя купить? Ты — моя любимая женщина. Видишь ли, Гравицкие — однолюбы. Мой отец был таким, и я пошёл по его стопам. Если уж мы полюбили кого-то, то подарим любимой весь мир, но не отпустим, не дадим скатиться в пропасть. Ты многого не знаешь о моей семье, но моя мать жива, потому что мой отец не даёт ей потерять человеческий облик. И я. Я тоже не дам упасть тебе на дно. Чем раньше ты это поймёшь — тем лучше.
Он гладил меня по лицу, прижимал к себе, шептал какие-то нежности, покрывал лёгкими поцелуями, а я с ужасом осознавала: мне не выбраться.
— Глупышка, — нежно шептал Артур. — Ты совсем запуталась в этой жизни, но я буду рядом… Я всегда буду рядом. Весь мир положу к твоим ногам. Всё ради тебя.
Повинуясь какому-то наитию, я подняла на него заплаканное лицо и ответила на поцелуй. Я гладила его по плечам, по коротким, жёстким волосам, прижималась к нему всем телом.
— Прости, — пробормотала я. Артур замер, а я повторила: — Прости. Я сглупила. Страшно сглупила. Я поставила какую-то игру в театре выше тебя, выше наших отношений. Поверить не могу, что была такой дурой. Я… Я не знаю… На меня словно нашло какое-то затмение.
Чем больше я говорила, тем расслабленней становился Артур.
— Ты просто ещё слишком молода, — ответил он, когда мой поток самобичевания иссяк. — Все мы по юности совершаем те или иные ошибки, принимаем необдуманные решения, главное — иметь мужество это признать.
— Спасибо, — всхлипнув, я утёрла слёзы. В душе поднимался протест против собственных слов, но я сделала над собой очередное усилие. — Спасибо…