Помню эту фразу так, будто услышал ее только что…
Я разбудил Михалкова.
Спустя полчаса мы расстались, чтобы увидеться только через год уже в Москве…
Когда я бежал в Радиокомитет, в стороне Задвинья, где был аэродром, слышались взрывы. Позже мы узнали о бомбовом ударе гитлеровцев по нашим аэродромам под Ригой.
На третий день войны началась эвакуация Радиокомитета. Но для организованной и полной эвакуации времени не было, и многие сотрудники Радиокомитета остались, а из техники удалось вывезти совсем немного. В эти дни трудные обязанности и тяжелые переживания выпали на долю председателя латвийского Радиокомитета известного писателя И. Леманиса и его заместителя И. Апсита. Но все, что могли, они сделали…
24 июня мне позвонили из «Правды» и сообщили, что с этого дня я уже являюсь их военным корреспондентом, объяснили технику связи с редакцией. На другой день я передал туда первую корреспонденцию о героях воздушного сражения над Ригой и попросил продублировать ее в «Последние известия»: ведь основная моя работа была там.
Однако в штабе Северо-Западного фронта, где по заверению редакции «Правды» я должен был получить необходимые указания и советы, никто говорить со мной не стал — было не до меня. Тогда я сел в машину и поехал в сторону Литвы, так сказать, навстречу войне, с наивной мыслью, что именно там и должен быть материал для корреспонденций.
Километрах в семидесяти от Риги моя малолитражка завязла в водовороте машин и людей — военных и штатских. Дорогу впереди забили автомашины эвакуации, военная техника. Пока я бегал, ища кого-нибудь, кто помог бы мне прорваться вперед, позади появилась танковая колонна, шедшая на запад. Танкисты проявили беспощадную решительность, и в течение каких-нибудь десяти минут все, что двигалось на восток, было сдвинуто с дороги, и танки помчались дальше. Моя машина со смятым боком лежала в кювете. Какие-то военные помогли вытащить ее на дорогу. Двигатель работал, ходовая часть не была повреждена, и я собрался на своем сплющенном «оппеле» ехать дальше.
Но в это время на меня обратил внимание старший политрук. Кто? Куда? Я предъявил документы — радио и «Правды». Возвращая мои бумажки, он сказал как отрезал:
— Назад, в Ригу! У вас должно быть предписание штаба фронта.
Я вернулся в Ригу и пошел в штаб округа добывать предписание.
Штаб эвакуировался, и от меня все отмахивались. И вдруг я увидел военного с четырьмя шпалами. Бросился к нему. Он посмотрел мои документы и рассмеялся.
— На ловца и зверь бежит, — сказал он. — Я редактор окружной, теперь фронтовой, газеты. Фамилия моя Московский. Давай ко мне в редакцию. Работал на две редакции, поработаешь и на три…
До сих пор считаю Василия Петровича Московского моим спасителем — неизвестно, что могло случиться, если бы я продолжал болтаться в одиночку, ничего не понимая в военной обстановке и руководствуясь собственным наитием…
Спустя два дня все сотрудники редакции и типографии погрузились в специально оборудованный поезд. Глубокой ночью, когда над Задвиньем полыхало зарево и отчетливо слышалась артиллерийская стрельба, поезд отошел от Риги, направляясь в сторону Пскова.
Об этом кратком периоде, когда я работал во фронтовой газете, писать здесь не буду — к радио это не имеет никакого отношения.
Вторую половину июля я работал уже в Москве, в редакции «Последних известий по радио», — выполнял обязанности сменного редактора выпусков и отдельные поручения. Я сразу заметил, что в редакции сложилась атмосфера строгой подтянутости, собранности, взаимной требовательности. И вместе с тем в коллективе не умирали живинка и даже юмор. Мне кажется, что это в известной мере шло от Н. М. Потапова. Я до этого не знал Николая Максимовича. Явился к нему сразу после военного редакционного поезда. Эта встреча осталась в памяти, во время войны я вспоминал ее не раз. Он попросил меня рассказать о том, что я видел. А я был полон драматических впечатлений отступления и начал их взволнованно излагать. Рассказывал и видел, как в глазах у Потапоэа поблескивают смешинки. Вдруг он поднял руку.
— Погодите, остановитесь. Все это могло бы пригодиться, если бы у нас был специальный выпуск под девизом «Братцы, мы отступаем!». А такого выпуска нет. Вы остыньте от ваших «красочных» переживаний.
Не без чувства обиды я встал, чтобы уйти.
— Минуточку… — Глаза Потапова уже были строгие. — Мне думается, что ваши впечатления ни к чему не только мне. Понимаете?
Я понял. Единственный, кому я все рассказал, был мой друг и земляк Гриша Нилов. Помню, как мы сидели с ним на бульваре возле Радиокомитета и я рассказывал, а Гриша слушал, чуть наклонив голову. Потом Нилов сказал: