Правила претерпевания школы были выработаны давно и прочно. Фрост бы назвал их правилами выживания, но звучало это трагично. Много чести для оскудевшей компании неудачников, которые окружали Фроста семь часов пять дней в неделю и пять часов в последний, шестой день. А дальше было тридцать девять часов полнейшей свободы. И ради них стоило потерпеть.
Главное, что понял Фрост за время, проведенное внутри учебного процесса, мало походило на памятки, которые он искал тайком, пока еще верил, что из этого всего есть какой-то логичный и действенный выход. Что делать, если тебя обижают в классе? Памятки советовали рассказать о трудностях взрослым и постараться быть открытым по отношению к одноклассникам. Честно признаваться, как тебе одиноко и горько быть изгоем. Фрост представил себе, что выходит на середину класса и выдает трогательный спич о глубине собственного отчуждения и желании стать частью коллектива. И как на втором же предложении ему в рот попадает пережеванный бумажный комок. Почита с детства не знал промаха.
Если бы Фросту захотелось составить свою собственную памятку, то она бы включила в себя два главных постулата — не открываться и не нарываться. Чем меньше внимания ты к себе привлекаешь, тем лучше. Да, не сразу. Да, порой про тебя все равно будут вспоминать со скуки. И пинать со скуки. Но вода камень точит. А равнодушная и отстраненная жертва перестает быть жертвой забавной. Так что молчи. Не возникай. И не поддавайся на провокации.
Был еще третий постулат, в результативность которого Фрост и сам не верил. Но мама искренне его уверяла. И Фрост поверил, он вообще теперь был склонен верить каждому слову, которое она говорила. Если мог вспомнить, что же такого она говорила.
Но про школу все было ясно. Мама проработала в ней семнадцать лет, пока не перешла сначала в МФЦ, а потом на завод. Вела математику у средних классов. Но домой к ним приходили одни будущие выпускники — готовиться к итоговому экзамену. Мама объясняла мягко и неторопливо, спрашивала строго, но знания, которые она так бережно упаковывала в перегруженные заботами юные головы, чудесным образом оставались там. Так что маминой строгости никто не боялся. И после экзаменов к ним домой ломились счастливые обладатели аттестатов. А вместе с ними цветы, бряцающие бутылки и шоколад в гигантских коробках. Мама обнимала каждого, гладила по голове, полной знаний, и отпускала идти своей новой дорогой. Фрост даже злился на нее за эту нежность к чужим ребятам. Но наступал новый учебный год, к ним начинали ходить другие, а прошлые больше не появлялись. Вечером мама пересчитывала оплату за занятия и вздыхала:
— И вот не жалко им столько денег мне таскать?
— Ты б не жаловалась, Рай, — улыбался папа. — Мы на эти деньжищи к морю поедем. А они поступят куда хотят.
— Так в школе ведь тому же самому учат, — объясняла мама, пряча деньги в конверт, а конверт — между книжками на полке. — Я теми же словами на уроке им талдычу, ни в какую. А сюда приходят, и сразу все им понятно, сразу все легко.
— Так потому что в школе ты им говоришь за так. Когда за так, тогда и не нужно. — Папа ставил чайник, раскладывал на блюде зефирные кругляшки с мягкой сердцевиной. — А если заплатил, то сразу и отношение другое. Ответственное!
— Ой, Вить, давай кофейку, — просила мама, усаживаясь в кресло под абажуром.
— Да какой кофеек на ночь глядя!..
— Какой-какой… Черный.
И папа вздыхал. Снимал чайник с плиты и шел за мельничкой. А мама оставалась сидеть под мягким светом вечерней лампы. И волосы у нее поблескивали. А под глазами собирались тревожные тени. Фрост понимал, что такого конкретного вечера могло и не быть. Были другие — множество одинаковых вечеров, которые сложились в его памяти в один. Чтобы можно было его вспоминать. Додумывать детали. Наделять родительские слова новым смыслом. Но главное точно было сказано. Все, что в школе дают бесплатно, надо брать так тщательно, будто ты заплатил. И это Фрост вынес бы в третий постулат претерпевания.
Если уж он обязан бóльшую часть дня торчать среди конченых тупиц, то пускай это принесет пользу будущему себе, который и не вспомнит, как тех придурков звали. Так что Фрост слушал, вникал и записывал. Повторял про себя услышанное, чтобы закрепить. И тут же применял на практике, чтобы новое осело не только в голове, но и в пальцах.
Угол падения равен углу отражения? Отлично, рассчитай показатель преломления, если одна из сред — вакуум. Холодная война началась с войны в Корее? Или с речи Черчилля в Фултоне? А в каком это году? А дальше что было? И есть ли в этом доказательства всеобщей эволюции? А если нет, то в чем они есть? Может быть, человек со всей его тупостью и жадностью — это только переходная форма? И даже здорово, если все перегрызутся, освобождая место новому, сильному и справедливому виду? Искусственному интеллекту, например. И выносливым андроидам. Нет, стоп. Это уже не школьная программа. И не программа вовсе.