А дальше начнется работа. Когда Фрост работал, то не концентрировался ни на чем, кроме механической памяти рук и максимального напряжения внимания. Это было четвертым постулатом претерпевания — оставляй школьное дерьмище в школе, а дома спи, ешь и работай. Если придерживаться четвертого правила, то первые три однажды потеряют актуальность.
И вот тогда начнется жизнь. Ни днем раньше. Ни днем позже. Именно тогда.
Уже перед домом, кособоким и подтопленным, Фрост достал из кармана телефон. От злости руки стали ледяными, пальцы слушались плохо. Или это от кулаков, которые Фрост сжимал всю дорогу в переполненном автобусе, пахнущем бензином и луком. Даже музыку слушать не хотелось. Только не хватало еще одной обнадеживающей оды радости, которая обязательно случится, стоит только подождать.
В чате команды предвкушали вечерний замес, мерились статами и разминали кисти рук. Если завалятся сегодня, дальше уже не пройдут. И никакой тебе половины суммы, Феденька. Не помогут папины слезки.
Sene4ka: Федя, привет!..
Фрост почти не заглядывал в аську — хватало общения в гильдии. А тут сторонний контакт, дурацкий ник — Sene4ka. Палец завис над экраном. Сенечка, говоришь? Ну-ну. Единственный известный ему контакт с таким именем буквально полчаса назад прятался под боком у Почиты. Фрост попытался вспомнить, когда ему в последний раз писал кто-нибудь из класса. Никогда, наверное. Только в учебной группе «ВКонтакте», куда Марго строчила грозные сообщения, когда была не в духе. И даже там Фроста не тегали. Даже не вспоминали про его присутствие, всегда бы так. А тут целое сообщение. От самой Казанцевой. Грех не прочитать. Палец тапнул по сообщению. Телефон подумал половину секунды и развернул девственно-чистую переписку с одним-единственным вопросом:
Скажи, пожалуйста, не мог бы ты мне помочь разобраться в теме по физике?
И рыдающий смайлик.
Пустое место на листе, где должна быть контрольная. Жалкое молчание у доски. Мучительные вздохи под локтем у Фроста. Сочувствие вспыхнуло было, но тут же затухло в безвоздушном пространстве перманентной злости. Меньше бы терлась рядом с Почитой, больше бы сидела за учебником.
Фрост запрокинул голову, втянул воздух сквозь зубы. Небо набралось глубокой синевы. На его фоне пожелтевшие листья каштанов стали почти ореховыми, как на картинке. Из приоткрытой кухонной форточки доносился слабый запах сигаретного дыма. Фрост потоптался на крыльце, прокашлялся и медленно зашагал по лестнице, чтобы папа успел спрятать следы преступления. Мама говорила, что любить — это принимать слабости другого. Папины слабости Фрост принимал. Остальные — не собирался. Даже свои собственные.
На ходу Фрост закрыл наметившуюся переписку с Сеней. Заблокировал ее точечным нажатием, как прицельным выстрелом. Спрятал телефон обратно в карман.
Теперь пальцы слушались его лучше, но кисть все еще поднывала. Фрост остановился на предпоследней ступеньке, развернулся и бегом спустился вниз, снова окунулся в плотный осенний воздух. У леса было холоднее, чем в городе. Почти настоящая осень. Тропинка до сторожки петляла в перелеске, потом уходила в глубину. Папа дежурил там один, без сменщика, но позволял себе перерывы и возвращался домой, чтобы полежать на ортопедическом матрасе. Последние годы спина болела все чаще, перерывы становились все длиннее, а папа смеялся, мол, совсем старый дед стал, одно кряхтение. А Фрост мысленно добавлял к сумме, которую необходимо заработать для переезда к морю, обследование и лечение, профилактику и физиотерапию, а может, и санаторий какой.
Домик сторожки вынырнул из-за деревьев, и Фрост прибавил шагу. Под кроссовками хлюпала грязь, зато пахло хвоей и смолой. Каштаны сменились соснами, серая асфальтовая пыль — мхом и сухими иголками. Фрост дышал глубоко и часто. Так дышат после слез. Когда внутренняя горечь уже схлынула и осталась сосущая пустота, которую необходимо заполнить. Чем угодно. Даже воздухом.
В предбаннике Фрост пошарил под связкой газет для розжига печки, нашел ключ от сарайки и сразу пошел туда. Курил папа после выпитого чая, но до получасовой дремы. Тридцати минут за старым сарайчиком, оставленным еще предыдущим лесником, хватит. Там, где на поваленной сосне расставлены банки, а в воздухе отчетливо пахнет порохом. Постоянно пахнет порохом.
Ружье стояло в углу сарайки, Фрост подхватил его и привычно удивился тяжести. Взял патроны — три штуки, чтобы не слишком заметно уменьшить папин запас. Вышел наружу. Встал метрах в ста до банок. Одна огурцовая, с цветастой этикеткой «Дядя Ваня», другая — из-под сливового компота, третья совсем затертая, не разберешь. Расставил ноги пошире, развернулся вполоборота.