Чуть глубже в лесу надрывно трещала сорока. Фрост рассеянно подумал, что сгонит ее подальше своим грохотом. Но мысли в нем уже замедлились и растворились. Не осталось ничего, даже маминого присутствия, которое он постоянно ощущал где-то на краю сознания. Между ним и охотничьим ружьем не оставалось места для мамы. Ружье пришло в жизнь Фроста, когда мама из нее вышла, не объяснившись толком. Она сама говорила: свято место пусто не бывает. Место выжженной пустыни тоже заполняется с удивительной скоростью, мам.
Первый выстрел разошелся по лесу раскатистым эхом. Фрост пошевелил челюстью, чтобы отложило уши. Баночные осколки блестели в траве. От «Дяди Вани» не осталось даже пестрого клочка. Отдачей больно дернуло плечо, зато кисти стали легкие и подвижные. Леденящая злость уходила из них.
Фрост перезарядил ружье, прицелился в следующую банку. Нет, он не представлял, что это Почита со всей его ленцой и телячьим взглядом. Нет, не представлял. Просто жал на спусковой крючок. Перезаряжал. И снова жал.
Грохот разносился по лесу сразу во все стороны. От сторожки в лес. От сторожки в Лебяжье. От сторожки к приоткрытой кухонной форточке. Но мама учила принимать слабости тех, кого любишь. А папа был лучшим из ее учеников.
Глава 2
О том, что без помощи ей не справиться, Сеня думала всю первую неделю. И всю вторую, пока сидела на бесконечном сдвоенном уроке математики, где Гусев вымучивал из класса решение особо заковыристых задачек. Сеня наблюдала, как тянет руку Женечка, как задумчиво строчат в тетрадях Афонины, и ей становилось даже не тоскливо, нет, скорее безнадежно.
— Сеня, не хотите с нами поделиться вариантами? — спросил ее Гусев, когда она окончательно зависла над уравнением; пришлось поспешно собираться с мыслями.
Мыслей хватило на жалобное:
— Мой вариант уже озвучила Лиля.
Гусев покивал:
— Ахмедова нам предоставила самое типовое решение, это неплохо, но можно интереснее. Подумайте еще немного.
Сеня перехватила на себе ироничный Лилькин взгляд и отвела глаза. У локтя, где беззвучно писал на двойном листке Фрост, раздался сдавленный смешок. Сеня дернулась, смешок затих. Захотелось двинуть так, чтобы почувствовать им хоть что-то живое. Обычно по левую сторону от Сени было тихо и прохладно, будто чуть поддувало из форточки, за которой мороз.
Зато на вопросы учителей Фрост отвечал безошибочно. Вставал с места почти бесшумно, подбирал слова молниеносно, словно заранее знал, что спросят именно его, и успел хорошенько подготовиться. Сеня давила в себе болючий укол зависти. А Фрост усаживался обратно на стул и растворялся в вакууме, что возникал вокруг него в ту же секунду, как учитель отводил взгляд.
— Слушай, а чего он такой? — все пыталась спросить Сеня у Женечки, но слова застревали в горле, потому что спрашивать хотелось другое: — Слушай, а чего вы с ним так?
За этим «так» скрывался единый воздух, становящийся густым и едким, стоило Фросту зайти в кабинет к остальным. Его не били. Или, может, не делали этого при Сене. Но мелкие пакости, которыми наполнялся каждый день, возводили вокруг Фроста даже не стену, а бронебойный колпак. Временами Сеня забывала, что сидит не одна, разваливалась поудобнее, а потом утыкалась в локоть или плечо и вздрагивала то ли от страха, то ли от отвращения. Так бывает, если в темноте нащупать ногой влажную тряпку. И сразу не поймешь, то ли мама оставила швабру в углу, то ли это чья-то мертвая конечность валяется.
«Извини, я случайно», — хотелось прошептать Сене, чтобы как-то обозначить прикосновение, но и эти слова застревали в ней.
Вдруг простое «извини» само собой прорубит окошко в беспросветном вакууме, вдруг потянет за собой ответное слово? Вдруг завяжется разговор? Вдруг его услышат? Вдруг на следующее утро Сеня зайдет в класс и с порога получит в лицо пережеванный бумажный шарик, липкий от свежей слюны? Вдруг достаточно всего одного слова, чтобы оказаться по другую сторону от остальных?
Сеня и так уже стояла на краю. Она чувствовала это по обрывкам разговоров, пойманных в курилке, куда ее уже никто не звал, она сама шла, ожидая каждый раз, что ее не пустят. Пока еще пускали. Но говорили о чем-то неясном, определенно тайном. Своем.
— Ну, Сашка там вообще темное творит, — улыбалась Женечка, жадно вдыхая дым от Лилькиной сигареты.