— Сам понимаешь, Толя, не будь все плохо, тебя бы не позвали.
— А мне теперь расхлебывай, да. Еще и увольнения надо провести. Есть уже пара кандидатов.
— Ты, главное, к сердцу близко не принимай. Не принимай близко к сердцу.
Сеня накрыла голову подушкой. Хотелось поддаться усталости и заснуть. Проспать всю ночь до самого будильника. Но в рюкзаке наливалась тяжестью домашка от Гусева. И мысли тяжелели вместе с ней. От тонкой линии поджатых губ Лильки до Почиты, проверяющего на вкус воду в бутылке Жени. А еще хрупкие ладони Антона Дрозда. И почему-то темные пятна на щеках Фроста, с которым они не успели перекинуться ни словом, хоть и просидели вместе шесть уроков подряд.
— Он всегда такой?.. — спросила Сеня в перерыве между географией и биологией, на которую учитель так и не пришел, сославшись на внезапную простуду. — Федя этот.
— Фрост? — Женя сморщилась. — Он отбитый, да. Не обращай внимания…
— Смотри, как бы с ним в лужу не сесть, — перебил ее Почита и тут же сорвался с места, понесся по коридору, распугивая малышню; те расступались, как лилипуты перед Гулливером.
— В смысле?
— Старые шутки, — отрезала Женя. — Даже в голову не бери.
Сеня и не стала. Иначе для ладоней Антона там не осталось бы места. Домой они шли вместе. Лысый палисадник, вывеска продуктового на углу дома и затоптанная детская площадка с перевернутой урной. Зато у панельной пятиэтажки внезапно раскинулась клумба — роскошная ваза, а в ней нежные бархатцы и кустовые розы, томные в своем увядании.
— Это Зинаида Андреевна растит, — объяснил Антон. — Бабушка из сорок шестого дома. Ходит, поливает, высаживает. Никто ее не просит, а она все равно возится.
— Молодец какая. — Сеня наклонилась к кусту и вдохнула поглубже; пахло осенью и влажной землей.
Этот запах смешался с остальными — асфальтом, мусоркой у магазина и мелом, которым пахли волосы Антона; он тоже наклонился к клумбе и глубоко дышал, прикрыв глаза. На левой щеке у него было три родинки. Одна побольше, и две совсем маленькие.
— И цветы никто не рвет?
Антон отстранился:
— Рвут, конечно. А Зинаида Андреевна новые высаживает. Пойдем?
Сеня судорожно искала тему для разговора, но в голову лезла одна ерунда: а ты здесь родился? А какой у тебя любимый цвет? А куда бы ты отсюда уехал, если бы мог? Хоть анкету в тетрадке заводи. Можно и про знак зодиака спросить, что уж. Гера бы оценила.
— Как тебе первый день? — первым нашелся Антон.
Сеня облизнула пересохшие губы.
— Нормально. Только сосед у меня странный. Ни слова за весь день не сказал.
— Фрост? — Антон поправил на плече ремень сумки с учебниками. — Он такой, да.
— Из тех, кто рвет цветы на клумбе? — попыталась пошутить Сеня, но вышло криво.
— Нет, не из этих. — Антон остановился на перекрестке. — Мне направо теперь, я на Комиссарова живу. А ты на Строителей?
Сеня кивнула.
— Завтра увидимся.
Проводила его взглядом. Он шел по обочине дороги. Мимо проехала тонированная легковушка, просигналила приветственно, Антон в ответ поднял руку. Чужой город жил чужой жизнью. И становиться его частью не хотелось.
А теперь Сеня стояла у окна в комнате, которую мама по привычке нарекла детской, и смотрела на перекресток между улицей Комиссарова и Трудовой. Ей казалось, что в комнате чуть заметно пахнет влажной землей, осенью и мелом. Запахом новой жизни, которую хочешь не хочешь, а придется прожить до конца.
Четыре яйца, треть стакана теплого молока, соль и перец по вкусу. Взболтать сначала только яйца, чтобы появилась легкая пеночка. Можно с помощью венчика, можно просто вилкой. Потом добавить молоко и хорошенько перемешать, потом посолить. В сковороду налить подсолнечное масло, прогреть, добавить кусочек сливочного. Когда растает, залить яично-молочное, уменьшить огонь и накрыть крышкой. Минуты через три, когда схватится, можно приоткрыть и пошкрябать лопаткой, чтобы снизу не подгорало. А можно просто перемешать, но тогда пышный омлет не получится.
Фрост отложил исходящую паром крышку и начал осторожно приподнимать пласты будущего омлета и переворачивать их. Так и пропечется, и не станет месивом. Потом засыпал слой тертого сыра. И снова накрыл крышкой. Еще минут пять на слабом огне — и будет готово.
Папа сидел на табуретке у холодильника и молол кофе. Зерна он заказывал в Москве у давнего приятеля. Тот присылал сразу много, а брал дешево. Наверное, по старой памяти. Первую пару дней зерна одуряюще пахли. Запах доносился из плотно закрытого пакета, растекался по квартире, щекотал ноздри и мешал спать. Фрост чувствовал его сквозь сон, вдыхал глубоко, выдыхал медленно. А когда все-таки засыпал, то ему снились старый дом и старая жизнь. Просыпаться после этих снов было совсем уж невыносимо. Но потом запах утихал. И дома снова воцарялся привычный дух сырого дерева и папиных сигарет, которые он прятал на обувной полке.