Наш дом, после маминой кончины превратившийся в музей ее памяти, постепенно освобождался от следов ее присутствия. Со стен исчезли фотографии. Из комнат пропали кресла, комоды и стулья. Мамины вещи потихоньку ускользали из дома, а если я осведомлялся, куда они делись, папа отвечал что-то невразумительное.
Я видел, что отцу больно о ней говорить. Чем старше я становился, тем меньше вопросов мне хотелось ему задавать и тем отчетливее я ощущал, что они не стоят его страданий.
Прежний диван уступил место новому. Другие предметы обстановки исчезли безвозвратно, дом стал пустым и холодным. Отцовское настроение навсегда сделалось безрадостным.
За годы моего студенчества наше с папой общение свелось к минимально необходимому набору формальностей. Впрочем, у нас в семье вообще не принято поддерживать тесную связь с близкими. Когда перед моей поездкой на Занзибар отец вспомнил, что у его двоюродного брата там есть дом для отдыха, ни одному из нас и в голову не пришло созвониться с этим родственником.
Хотя папа живет менее чем в двух километрах от меня, видимся мы лишь несколько раз в году. Меня это удручает, отца, полагаю, тоже, но ни один из нас не склонен что-либо менять.
9
В феврале-марте творится нечто необыкновенное: Макс понемногу вползает в город, будто туман, окутывающий все вокруг, и ведет себя так, словно был тут всегда. Становится неотъемлемой частью городского ландшафта.
У Макса здесь есть несколько давнишних приятелей, но за считаные недели он успевает перезнакомиться едва ли не с половиной местного населения. Теперь, когда мы сидим за столиком в «Быке», к нам то и дело подбегают люди, которым хочется поприветствовать Макса и перемолвиться с ним парой фраз. Большинству он известен как неутомимый хохмач, потому-то люди и стремятся поболтать с ним, надеясь услышать новый анекдот. Как правило, долго ждать им не приходится.
— Где-то посреди непролазных джунглей Центральной Африки лежит деревушка, — говорит он, например. — Единственный белый мужчина на всю деревню — миссионер из Европы, который живет и проповедует там уже несколько лет. Однажды кто-то стучится в дверь его хижины. Распахнув дверь, миссионер видит на пороге вождя племени, который вообще-то сам никогда и ни к кому не ходит. «Я вот что заметил, — говорит вождь миссионеру, затворив за собой дверь. — У нас в деревне все черные. Ты единственный белый человек. Недавно одна женщина родила белого ребенка. Как ты это объяснишь?» Миссионер краснеет, потеет, нервно озирается по сторонам… В полном замешательстве поворачивается к окну, и тут его взгляд падает на деревенское пастбище, на котором пасутся овцы. «Посмотри-ка туда, — предлагает он вождю и решает рассказать притчу. — Видишь, вон там, под деревьями, пасутся наши овцы?» — «Ну, вижу», — кивает вождь. «Все овцы белые, только одна черная, — продолжает миссионер. — Как ты это объяснишь?» — «Ладно, твоя взяла, — смущенно шепчет вождь. — Я никому ничего не скажу, но и ты никому ничего не говори».
10
Поначалу я воспринимаю Макса как некий объект для наблюдения. Он — индивид среди гигантской армии псевдоиндивидуалистов в одинаковой униформе, диковинка, альбинос в львином прайде, масаи в толпе тех, кто носит деловые костюмы. Как и в случае с его братом на концерте, мой интерес к Максу растет, потому что я считаю себя единственным, кто обратил внимание на его неординарность.
Вскоре личность Макса становится для меня источником фантазий. Так, сидя на очередном бессмысленном заседании редколлегии, я воображаю, как встряхнулись бы присутствующие, окажись на моем месте маниакальный берсерк. А иногда меня одолевает страх, что я и в самом деле не выдержу, вскочу, опрокину стол и начну крушить все подряд.
Хотя сейчас Макс выглядит здоровым, я-то знаю, что внешность обманчива. Чтобы контролировать болезнь, он ежедневно принимает лекарства. Интересно, заподозрил бы я что-нибудь, если бы не был в курсе его биографии? Когда речь Макса ни с того ни с сего становится невнятной, руки начинают дрожать, а движения замедляются, плохо знающие его люди полагают, что перед ними пьяный.
При этом мысли Макса часто упрыгивают в полтора два раза дальше, чем у его собеседников, в том числе у меня. Он резко переключается на, казалось бы, не относящуюся к разговору тему, и мне требуется минута, чтобы сообразить, что он разматывает цепочку аргументов с последнего звена, продвигаясь к ее началу. С тех пор как я привык толковать высказывания Макса в расширенном контексте, мне стало проще его понимать.