В конце июня из нашей газеты увольняют двоих — меня и мою коллегу Сюзанну. Впрочем, в случае Сюзанны можно с некоторой натяжкой говорить о естественном ходе событий — она отнюдь не против уйти на пенсию на полтора года раньше. Иногда я даже вижу на ее лице улыбку и слышу из ее уст фразы, не пропитанные цинизмом и ненавистью. Уж не теряет ли Сюзанна рассудок?..
Она проработала в редакции тридцать один год, и с каждым новым выпуском газеты ее губы становились все тоньше и бесцветнее. Пример Сюзанны (точнее, то, что я избежал ее участи) утешает меня больше, чем благородное негодование коллег-везунчиков, их подбадривания в духе: «Когда закрывается одна дверь, открывается другая» — и уверения, что у меня все сложится превосходно. Я окончательно убедился, что гробить тридцать с лишним лет своей жизни на эту редакцию совершенно ни к чему.
Сообщая мне об увольнении, главред говорит, что прочитал мою статью, и хвалит ее: «Хорошее владение материалом, хороший слог. Отличная статья». А потом добавляет, что сотрудники уже давно отмечают мою незаинтересованность в работе. По его мнению, я могу быть прекрасным журналистом. Но не в его газете.
По-моему, главред попал в точку. Тем не менее я не могу не испытывать унижения, ведь прочие коллеги, которых сокращение не коснулось, похоже, считают, что меня выгоняют как самого бестолкового.
От должности меня освобождают в начале августа. До этого момента я безуспешно ищу вакансию редактора. Затем включаю в круг поиска должности копирайтера и корректора, но опять не нахожу ничего привлекательного. В трех учреждениях, куда я для проформы сходил на собеседование, мне дают от ворот поворот.
15
Сегодня воскресенье — и мой последний рабочий день. С утра пораньше освобождаю стол. Вещи, которые я не отправляю в корзину для бумаг или в мусорное ведро, легко умещаются в рюкзак. Никакой отвальной я не устраиваю, потому что на воскресном дежурстве в редакции нас только трое. Сюзанна вручает мне подарки от коллег — флаеры на концерт, четыре бутылки вина и открытку с пожеланиями всего самого наилучшего.
— Ты даже меня обскакал! — смеется Сюзанна, и я слышу истерические нотки в ее смехе.
Наутро, в понедельник, начинается новый учебный год, и Махмут переходит в среднюю школу. Узнав, что он прошел вступительные испытания, я испытал краткий прилив тщеславия, хотя и понимаю, что академическими успехами Махмут обязан исключительно своему уму и прилежанию.
Вечер он проводит у меня. Мать Верены упала и сломала бедро. Уезжая к ней в больницу, Верена позвонила мне, сказала, что вернется поздно, и попросила подстраховать — ужин Махмуту она приготовила, и он вполне способен побыть один, и все же ей будет спокойнее, если я смогу уделить мальчику внимание, ведь он нервничает перед первым днем в новой школе.
Махмут очень взволнован и весь ужин болтая об учебе. «Ну да, ну да, — кисло думаю я, слушая его, — школа, потом университет, и вот ты уже ходишь на беспросветно скучную работу…» Вслух разумеется, я ничего такого не говорю.
Верена звонит в девять. Она задерживается в больнице и просит проследить, чтобы Махмут вовремя лег спать.
Я веду мальчугана наверх, жду, пока он наденет пижаму, почистит зубы и ляжет в кровать. Желаю ему, чтобы завтрашний первый день на новом месте прошел удачно, и плетусь к себе.
Едва я сажусь на диван, в дверь стучат.
Встаю, иду открывать. В коридоре стоит босой Махмут.
— Ты что тут бродишь? Марш домой, и ложись спать немедленно! Нельзя идти в школу уставшим в первый день! — напускаюсь на него.
— Извини, — бормочет Махмут. — Я просто хотел пожелать, чтобы твой завтрашний первый день тоже прошел удачно.
Глажу его по голове и велю возвращаться в постель. Слушаю, как его босые ноги шлепают по лестнице на второй этаж. Дверь в квартиру Верены негромко открывается и закрывается. У меня в глазах слезы.
Моя зарплата в газете была относительно скромной. Тем не менее за семь лет я сумел кое-что отложить. Человек посмелее попутешествовал бы несколько месяцев, а потом уже всерьез озаботился поиском работы. На следующий день я звоню Максу и, поздоровавшись, выпаливаю:
— Ты еще не передумал насчет биографии?
MAD МАХ
16
Макс Никлаус Винтер появился на свет шестнадцатого сентября 1974 года в родильном отделении лахенской больницы. Он стал четвертым из четверых сыновей и уже этим разочаровал отца и мать, которая во время трех предыдущих беременностей повторяла: «Не важно, мальчик родится или девочка, — пусть только ребенок будет здоровеньким». Но, вынашивая четвертого, она честно признавалась, что хотела бы дочку. Отец считал, что трое наследников мужского пола — это более чем достаточно. Младшему, в его понимании, едва ли суждено стать гордостью семьи.