Вот, значит, как прошел первый в жизни Макса приступ болезни, его посвящение в союз безумцев. По словам моего собеседника, это случилось совершенно неожиданно, на тот моменту него все было по-настоящему хорошо.
Перелопатив несколько специализированных книг, я пришел к выводу, что и наука плохо понимает причины возникновения психозов. Считается, что в их основе лежит генетическая предрасположенность, а спусковым крючком является психосоциальный стресс, под действием которого система химических реакций мозга выходит из равновесия. Серотонин и дофамин, гормоны счастья, вдруг приносят печальные вести вместо добрых.
Макс говорит, что у его деда, основателя «Частного банка Винтера», была сестра, о которой в семье почти не упоминали. Она покончила с собой, утопившись в озере.
— Возможно, у нее был такой же генетический сбой, что и у меня. Но тогда, конечно, эти вещи не диагн остировал и.
Всего с 1998 по 2014 год Макс лежал в клинике около двадцати пяти раз. Первый в Райнау, потом в Цюрихе, Этвиль-ам-Зе и Загребе.
Как правило, на госпитализацию Макса направляли по настоянию его подруг, родных или полицейских, оказавшихся на месте происшествия. Раза три-четыре, особенно в последние годы, он ложился в больницу по собственной воле, понимая, что вот-вот вырвется из упряжи и превратится в бешено скачущего брыкающегося осла.
Именно это и составляло основную сложность: в маниакальной фазе психоза Макс утрачивал контроль над своим разумом.
— В острой стадии болезни я не могу судить о том, что реально, а что нет. Грань между внутренним и внешним стирается. Какое из ощущений имеет отражение вовне, а какое порождено моим больным мозгом? В самом ли деле другой человек думает так, как я считаю, или говорит то, что я слышу?
Впадая в депрессию (что, впрочем, случалось реже), Макс чуял неладное, однако перспектива еще одного пребывания в психиатрической больнице его совершенно не манила, так что он просто валялся в постели и ждал, когда все пройдет само.
После госпитализации в марте девяносто восьмого, когда первый психоз был купирован лекарствами и к Максу вернулась способность трезво мыслить, ему сообщили, что у него имеется душевный недуг, который с высокой долей вероятности вызовет новые приступы.
Похоже, эта новость не слишком его опечалила. На мой вопрос, что он почувствовал, узнав о болезни, Макс лаконично отвечает, что, конечно, испытал шок. Затем переводит разговор на «Город Цюрих», самый старый действующий колесный пароход, который как раз готовится к швартовке у озерного причала, и снова поглощает мороженое, как будто ему нечего добавить и как будто его диагноз — нечто совершенно обыденное.
Возможно, это объясняется тем, что Макс уже много лет осведомлен о своей болезни, либо же тем, что сейчас его внимание сосредоточено на достижении успеха. Застряв в своем недуге на десятки лет, он все же сумел отнестись к ситуации всерьез, переломить ее и начать действовать вдумчиво. Он приручил зверя и теперь может заботиться о Ларе.
Во время маниакальных эпизодов Макс, должно быть, переживал настоящий синаптический фейерверк, а сменявшие их депрессивные фазы представлялись ему черными дырами. Если учесть, что эти две дьявольские стороны болезни дополнялись шизофреническими симптомами, такими как бред, голоса в голове и мания преследования, можно вообразить, как искажалось его мировосприятие.
При каждой госпитализации Макса первым делом обезвреживали мощной дозой лекарств. Психотропные щипцы выдирали клыки его гнева, чтобы он не подверг опасности себя и окружающих.
Потому-то о начальных этапах пребывания в клинике, о «фазах зомби», как он их называет, у него сохранились самые смутные воспоминания.
24
Во время госпитализаций Макс неоднократно слышал от врачей, медсестер, музыкотерапевтов и арттерапевтов, что самое главное после выписки — создать «активную структуру». Ему следовало бросить вредные привычки и упорядочить повседневную жизнь. Регулярно работать, регулярно и достаточно спать, регулярно есть и пить, регулярно ходить на терапию.
Однако Макс был скорее настроен на регулярные тусовки, алкоголь и косяки. После первого курса лечения он даже не пытался последовать мудрым советам, главной целью которых было минимизировать риск повторного психоза.
Из Райнау его забрали отец и Йохан. На окаменевшем лице отца, который с превеликим трудом выкроил время приехать за непутевым сыном, читались растерянность, отвращение и ужас. Он молчал и крепко держался за руль, костяшки его пальцев белели, будто две зеркальные цепочки заснеженных горных вершин.