Пахнет луком и сосисками.
Реплика Макса прозвучала в ответ на мой вопрос, как проходят его психотерапевтические сеансы.
— Впрочем, это крайний пример. Сейчас такого уже не бывает, — продолжает он, выходя из кухни со сковородками, на которых лежат картофельные оладьи и сосиски в луковом соусе. — Мюллер служит мне в первую очередь зеркалом. У нас свои темы для обсуждения — например, отношения с Карлой.
Выглянув в окно, Макс замечает, что дождь, который шел почти три дня без перерыва, прекратился, и предлагает поесть на балконе. Мы устраиваемся за столиком, я вижу полоску озера, проглядывающую между домами напротив.
Терапевтические сеансы у доктора Мюллера Макс посещает без малого двадцать лет. Они познакомились в цюрихской клинике, где Мюллер был его лечащим врачом. Позднее, когда доктор открыл частную практику, Макс продолжил ходить к нему на прием.
— Большую часть времени он задает вопросы, а я отвечаю. Представляешь, мне никогда не удается понять, что у него на уме, хотя других людей я вижу насквозь.
Пациентов с маниакально-депрессивным расстройством отличает чрезвычайная прямолинейность. Их резкие высказывания зачастую бьют не в бровь, а в глаз.
— Мюллер говорит, люди вроде меня способны уловить то, чего другие не замечают.
По словам Макса, это свойство объясняется тем, что человек с его диагнозом невероятно зациклен на себе и потому постоянно размышляет о том, что окружающие о нем думают и как к нему относятся.
Макс дает доктору Мюллеру оригинальную характеристику. По его мнению, в экономических и политических вопросах доктор скорее левак, этакая наивная свободолюбивая душа. А вот в делах семейных Мюллер, пожалуй, реакционер. Но хотя Макс и не стесняется язвительных выражений, говоря о своем психиатре, я не могу не видеть, что он очень его уважает.
Интересно, кто я для Макса? Его биограф, а теперь еще и друг? Далеко не все, о чем мы беседуем, имеет отношение к истории, которую я взялся воссоздать. Насколько я знаю, Макс мало с кем говорит о Карле и Ларе.
Иногда я ловлю себя на мысли, что частично исполняю роль его психиатра — в моем лице Макс находит внимательного ненасытного слушателя, который задает множество вопросов. Однако, в отличие от Мюллера, у меня нет соответствующего опыта и знаний. Удастся ли мне заметить проявления болезни, если она преодолеет лекарственный барьер? Сумею ли я сообразить, что назревают проблемы?
У Макса?
Но его состояние стабильно уже несколько лет, он придерживается распорядка дня, посещает психиатра, пьет лекарства.
У меня самого?
А что, собственно, происходит с моей жизнью? Одно время у меня тоже было депрессивное настроение. Девушка меня бросила, причем она не была первой, кто так со мной поступил. Видимо, я не способен к отношениям. У меня нет стремления настаивать на своем, я вялый и вечно витаю в облаках. Не будем забывать о генетике. Мамина депрессия. Мамино самоубийство. Трудное детство. Ребенок, выросший без матери. Кроме того, периодически я тоже покуривал травку и, в отличие от Макса, изредка продолжаю это делать. Меня тоже посещают странноватые идеи, которыми я не хочу делиться ни с кем, кроме, возможно, психиатра.
Я и раньше знал, что грань между гениальностью и безумием тонка. Общаясь с Максом, я убеждаюсь, что моя собственная грань между посредственностью и безумием тоже очень тонкая. Чем глубже я погружаюсь в историю его болезни, тем ярче в моей голове проступает картинка неизбежной казастрофы.
31
— А этот анекдот я тебе уже рассказывал? О чем поп-музыкант просит джазового музыканта?
— Нет.
— Пожалуйста, отвезите меня в аэропорт.
Примерно в середине его учебы произошло событие, оказавшее решающее влияние на дальнейшую жизнь Макса. Его отец вернулся на пост председателя совета директоров банка. Двое братьев вошли в совет, причем старший стал операционным директором.
Отец учредил фонд, которому передал треть акций банка. По уставу фонда каждый из сыновей герра Винтера должен был ежегодно получать около двух миллионов евро.
В 2000 году финансовое положение Макса улучшилось, но длилось это недолго. Вскоре старшие братья взяли его траты под контроль.
Транжирство Макса было объяснимым, ведь он сделался миллионером в одночасье, хотя еще недавно горбатился на тяжелой физической работе.
Впрочем, Макс был не из тех, кто стал бы бахвалиться внезапно свалившимся богатством. Он ощущал себя социал-демократом и считал, что состоятельные люди должны вносить свой вклад в функциональное развитие государства — если не ради благотворительности, то хотя бы в целях самообороны. Поездка в Южную Америку укрепила уверенность Макса в том, что миролюбие социума является одним из важнейших достижений функционально развитых стран.