Макс трудился не покладая рук. Когда рано утром он сел на первый поезд до Цюриха, стены подземного перехода были исчирканы мелкими буковками по всей длине (а это метров тридцать) и на всю высоту, на которую он сумел дотянуться.
Эрика хорошо помнит оформление подземного перехода:
— Сами надписи были полнейшей абракадаброй. Но подземный переход выглядел невероятно. Такой мелкий, четкий, красивый почерк, и все стены им исписаны. Должно быть, Макс не прерывался ни на минуту. Чистое безумие.
Прощаясь, Эрика интересуется, слышал ли я от Макса историю про индейца.
— Нет. А что за история?
— Пусть он тебе сам расскажет.
34
К концу первой недели сентября у меня складывается впечатление, что я собрал необходимую информацию о жизни Макса в Швейцарии, а также упорядочил его воспоминания о последующих годах. Настало время планировать поездку в Загреб, где он провел несколько лет.
Ни о Хорватии, ни о Загребе я практически ничего не знаю. Жаль, что город стоит не на побережье — пара-тройка солнечных осенних дней у моря пошла бы мне на пользу.
Когда в Швейцарии идет дождь, это меня мало беспокоит. В любом случае, он приятнее жары, которая царила в летние месяцы. А вот хорватская столица представляется мне беспросветно серым городом, где с неба постоянно льет. Эту унылую картину усиливает смутный страх перед незнакомой страной и неизвестными людьми. Перед непонятными вопросами кассиров в супермаркетах, перед хмурыми взглядами в ответ на мои попытки заговорить по-английски, перед злобными пьяными мужчинами в спортивных штанах, только и ждущими, когда одинокий боязливый швейцарец переступит порог их любимой закусочной…
При этом чем больше Макс рассказывает мне о Загребе, тем сильнее становится мое любопытство. Когда у него горят глаза и трясутся руки, а речь становится сбивчивой из-за волнения, которое он испытывает от одних только воспоминаний о своем бывшем втором доме, я словно загипнотизированный внимаю его словам и ощущаю, как страх уступает место желанию немедленно отправиться по тому же пути.
В одной из бесед Макс упоминает книгу о Рыжей Зоре, и я буквально подскакиваю на месте: я ведь тоже обожал ее в детстве!
— «Рыжая Зора и ее шайка» Курта Хельда была моей любимой книгой. Не помню уже, сколько раз я ее перечитывал. Хельд отлично умел описывать пейзаж и передавать настроение. Когда я впервые попал на хорватское побережье, мне показалось, что я вернулся домой — точнее, в страну, которую много лет назад нарисовал в воображении.
Я тоже читал «Рыжую Зору», но сомневаюсь, что буду чувствовать себя как дома, если когда-нибудь попаду на хорватское побережье.
35
Десятого сентября зарядил дождь. Мы с Максом встречаемся в кафе. Лара сидит у него на коленях, листая книжку с картинками, и пускает через соломинку пузыри в стакан с соком.
Макс хочет передать мне контакты своих загребских знакомых и список значимых для него мест. Он кладет на стол карту города, чтобы я мог составить общее представление о том, где что находится.
Не успевает Макс развернуть карту, а Лара уже оставляет на ней три кольца от стакана с соком — в центре города, на футбольном стадионе и на набережной Савы. Макс поспешно отнимает у дочки стакан.
В списке контактов четыре человека. Я прошу Макса заранее сообщить им, что я с ними свяжусь. Еще он отыскал выписной эпикриз из психиатрического отделения больницы в Этвиль-ам-Зе. Документ занимает три страницы формата A4.
— Вот, почитай на досуге, — усмехается Макс.
Мы платим по счету и покидаем кафе. Какое-то время идем по улице вместе. Лара не пропускает ни одной лужи.
— А что за история про индейца?
— Где ты ее слышал?
— Эрика упомянула, но за подробностями велела обратиться к тебе.
— Да там ничего особенного, — пожимает он плечами, но тут же приступает к рассказу: — Не знаю, было ли это как-то связано с моей болезнью. Не исключено, что, будь я в хорошей форме, и сегодня все повторил бы.
Макс считал военную службу пустой тратой времени и развлекался как мог. Его собутыльник из цюрихского бара работал сторожем в казарме и иногда рассказывал о том, что там происходит. Однажды Макс осведомился у него, может ли он сообщить, допустим, дату, на которую запланирован ночной марш-бросок.