— Обычно, когда меня увозили в клинику, я был в аффекте и давал мощный отпор. Уже очутившись в больнице, я быстро соображал: лучшее, что я могу сделать в ближайшие несколько недель, — это как можно скорее приступить к лечению. Но в тот единственный раз я сказал себе: «Хм, если им опять вздумалось взять меня под свое крыло, пусть сперва докажут, что они этого заслуживают».
Намучившись, пятеро санитаров повалили Макса на землю и сделали ему укол.
— Тут, конечно, сыграла роль моя спортивная злость. Незадолго до этого меня выкинули из основного состава футбольной команды за то, что я несколько раз приходил на игры и тренировки босым.
Вскоре на бедную фрау Грюттер свалилось еще одно потрясение: у Райхельтов с последнего этажа действительно намечалось пополнение, и они перебрались в квартиру побольше. На их место въехал некто Здравко Кокич, хорват из Загреба, человек чуть моложе отца Макса, но совершенно другого склада.
Невысокий, худощавый и всегда загорелый, Здравко собирал седые волосы в пучок на затылке. В распущенном виде они доходили ему до плеч. У Здравко были юркие плутоватые глаза, которыми он подмигивал Максу, когда тот рассказывал ему что-то смешное или важное или даже просто молчал.
— Здравко! Здравко! — выкрикнул он, когда Макс увидел его во второй раз. Познакомились они чуть раньше на лестничной клетке, когда Здравко въезжал в новую квартиру. Макс помог ему занести кухонный стол и матрас, единственные предметы мебели Здравко, которые не двигались сами по себе. Чуть позже новый сосед позвонил в его дверь и объявил: — Никто не называет меня герром Кокичем, и ты не вздумай. Вот, я пиво принес.
Он поднял упаковку из шести бутылок и помахал ею, как церковным колоколом, чтобы Макс увидел, услышал и поверил, что это в самом деле пиво.
Кивком он велел Максу посторониться и вошел в квартиру. Они сели за кухонный стол и сразу же поладили.
Сосед говорил с типичным восточноевропейским акцентом. Его «р» катилось, точно двухтактный мотоцикл, а часть слогов он проглатывал.
— У тебя есть что покурить?
Здравко откупорил две бутылки. Макс скрутил косяк.
С того вечера Макс проводил с ним много времени. Они собирались на кухне то у Макса, то у Здравко и пили пиво. Иногда Здравко угощал соседа ракией со своей родины — «Сливовицей», «Траварицей» или «Лозой».
— Лекарство, — повторял он при этом.
Здравко превосходно готовил и теперь чувствовал себя на кухне Макса так же свободно, как и на своей собственной. Сосед-хорват быстро стал центральной фигурой в жизни Макса. Он рассказал массу историй, каждая из которых, по его словам, произошла с ним самим. Здравко побывал едва ли не во всех странах мира, перепробовал всю традиционную кухню, напитки и ряд наркотиков. Разумеется, у него было множество женщин. Тем не менее ничто не будоражило его душу так же сильно, как Балканы, Югославия и особенно его родная Хорватия, о которой он мог говорить часами.
О чистоте и прозрачности моря, которые были обусловлены каменистыми пляжами, малым объемом промышленности и течением Адриатики, ориентированным с юга на север вдоль экс-югославского побережья и затем с севера обратно вниз на юг, вдоль побережья Италии. О морепродуктах и крепком вине, которое хорваты летом любят разбавлять льдом и водой: утром немного вина смешивают с большим количеством воды, а в течение дня соотношение постепенно меняют на противоположное.
— Беванда — это красное вино, разбавленное негазированной водой, а гемишт — белое с минералкой.
Он говорил о плодородности земли на одних островах и скудости на других. О травах острова Паг, приправленных морским воздухом, и об овцах, которые кормились этими травами и пропитывались ими изнутри настолько, что, смакуя блюда, приготовленные из их мяса, которое буквально таяло на языке, люди понимали: эта баранина — поистине дар божий.
Не обошел Здравко вниманием ни хорватский пршут, вяленую ветчину, с которой не сравнятся коппа, парма, хамон иберико или серрано; ни оливки, произраставшие в колдовских рощах на старых и мудрых деревьях, к каждому из которых непременно следовало подойти за благословением.
Разумеется, из этих оливок выжимали лучшее в мире масло, прискорбное прозябание которого в тени греческих и итальянских аналогов есть величайшая трагедия в мировом продовольственном бизнесе, преступный сговор против гордого хорватского народа, который в значительной степени, особенно в сельской местности, состоит из неграмотных идиотов, которые во Вторую мировую позволили установиться фашистскому режиму усташей и по сей день обеспечивают процветание националистических идей; в то же время интеллектуалы в Хорватии, да и во всей бывшей Югославии являются одними из самых образованных людей в мире, что подтверждает пример того же Николы Теслы, серба по рождению, выросшего в Хорватии и ставшего одним из величайших изобретателей в истории человечества.