— А какое впечатление он производил?
Клаус выливает остатки вина себе.
— Какое впечатление? Да я так-то не заметил ничего особенного. Воняло от него крепко, так и от меня тоже. — Он допивает вино, встает, говорит «ну, пока» и уходит.
Передо мной последний полный бокал. От волнения, которое вызвало во мне знакомство с Клаусом, остались только разочарование и опьянение. Изучаю меню. Допустим, Макс заплатил за номер сорок пять евро, как я, тогда сто десять он потратил на ужин в ресторане. В выписке по его банковской карте значится сумма в сто пятьдесят пять евро. Литр домашнего вина стоит тридцать. Может, они с Клаусом выпили три литра и заказали какую-нибудь закуску на двадцать евро? Впрочем, эту версию я отметаю, ведь с приходом новых владельцев ресторанное меню тоже изменилось.
Но если Макс действительно прикатил в гостиницу с перевала Офен, как и я, значит, он очутился тут на третий день пути.
Раскладываю на столе карты.
Поскольку за два дня Макс не смог бы отмахать три сотни километров и подняться на три с половиной тысячи метров, я делаю вывод, что первый этап его пути должен был завершиться в Клостерсе, второй пролегал от Клостерса до перевала Офен, а третий привел его в отель «Шлоссхоф» в Блумау, где Макс расплатился за номер девятнадцатого июня 2005 года. Списание с его карты в Фелькермаркте состоялось двадцать второго числа. От Блумау до Фелькермаркта триста пятьдесят километров. Одну из ночей он, вероятно, провел в Мариборе, куда от Фелькермаркта можно добраться за один день. От Марибора до Загреба еще день пути. Следовательно, скорее всего, Макс преодолел три ста пятьдесят километров между Блумау и Фель кермарктом за три дня.
Стоп. А если в одном отеле он платил при заселении, а во втором при выезде? Такое ведь тоже возможно. Тем не менее моя реконструкция маршрута, основанная на географических данных и накопленном опыте велосипедной езды, выглядит правдоподобной. Это означает, что в первой части велотура «Радость» Макс опередил меня на целые сутки.
48
Вчера, переев мяса и выпив лишку, я долго не мог уснуть и ворочался с боку на бок. Сердце колотилось, еда камнем лежала в желудке, было очень некомфортно. Однако я и понятия не имел, что это только цветочки.
Ягодки появляются утром: я просыпаюсь с головной болью, все тело ломит. Когда сажусь на велосипед, становится во сто крат хуже. Я решаю, что поеду сегодня в черепашьем темпе, главное — не сбивать дыхание и пульс.
Мышцы просят пощады, но я велю им не сдаваться. Отдых пока не предвидится, я не хочу отставать от Макса еще больше, мне нужно доехать и завершить путешествие как можно быстрее.
С какого-то момента мои мысли сосредоточиваются на Максе, и мне кажется, что я сам вот-вот сойду с ума. Дорога по-прежнему пролегает через узкую долину, иногда уходя в туннели, которые защищают путников от камнепада. В туннелях темно, влажно и воняет мочой, они примерно в четыре раза шире гравийной дорожки, идущей снаружи вдоль скалистой стены. Поначалу я недоумеваю, для чего в этих туннелях стоят скамейки. Кому охота сидеть тут, в темноте, среди груд вонючего мусора?
Вскоре к моему недоумению примешивается гнев на горную долину. За пределами туннелей растительность словно ведет кровавый бой: каждое деревце вцепляется в горло соседнему, каждая увитая плющом ветка содрогается в агонии. Под разлагающимся слоем листьев, веток и туш животных мне мерещатся очертания гниющих человеческих конечностей. Поток черной реки наполняет мои ноздри зловонием.
Над долиной тень, чешуйчатые облака застыли в небе гнойной коростой. Такое чувство, что здешняя флора не способна к фотосинтезу и безжалостные растения только поглощают кислород, которого в этой адской долине и так мало.
На пути я не встречаю ни единой души. Нет ни одного свидетеля того, как растения ожесточенно цепляются за мои лодыжки. Когда дорога снова выводит на улицу, по которой едут машины и грузовики, я с наслаждением вдыхаю выхлопные газы, возводя их в ранг союзников в борьбе живых с ненасытной смертью.
Наблюдая за собственными ощущениями, я не перестаю думать о Максе. Как он чувствовал себя здесь? Как окружающая обстановка влияла на него, переживающего маниакальную стадию психоза? Он хоть что-нибудь замечал? А может, в начале лета эта долина выглядит совсем иначе?..
Наверняка я знаю одно: у Макса тоже болела задница.