Я впитываю все это и не могу нарадоваться. Прежде я не знал ни одного музыкального коллектива бывшей Югославии, теперь же меня буквально катапультирует в иную культурную галактику, причем настолько многоликую, что я с трудом верю в свою удачу и порицаю себя за невежество прежних лет.
Хрвое считает, разнообразие местной музыки связано с историей. При Тито Югославия находилась под влиянием Советского Союза и в то же время имела доступ к западной культуре.
— Наша страна служила плавильным котлом между Востоком и Западом. И потом, в истории то и дело происходили события, против которых югославы хотели протестовать. Для выражения своего протеста они использовали музыку.
Будучи в Швейцарии, я иногда читал про консервативность хорватского народа и его националистические устремления. Общество, в котором я нахожусь сейчас, ни капли не соответствует этому стереотипу.
«Мы живем в пузыре», — периодически слышу я от Маши, Хрвое и других приятелей. Они имеют в виду пузырь привилегированного происхождения, образования и городской жизни, гуманистический, культурный, интеллектуальный, пацифистский и антинационалистический пузырь. Насколько он велик, мне трудно понять, поскольку все, с кем я встречаюсь, кажутся его обитателями. Чем дольше я тут, тем яснее осознаю, что почти не вижу того, что творится за пределами пузыря, и прихожу к выводу, что мои друзья чувствуют себя внутри него как в ловушке.
— Отголоски всех войн, сотрясавших Балканы, в том числе последней, в девяностые, в которую Загреб тоже обстреливали, ощущаются по сей день. Крики, грохот пальбы, рвущихся снарядов и бомб до сих пор звучат в головах жителей бывшей Югославии, — объясняет Хрвое.
За минувшие тринадцать лет молодежь успела разочароваться в коррупции, безработице и консерватизме, в хитросплетениях отношений между криминальными и политическими элементами и в националистических лозунгах, которые звучат тем громче, чем более очевидными становятся провальные результаты работы правительства. Одни ждали лучших времен, другие — социального взрыва, после которого, по их ожиданиям, лучшие времена должны были наступить неизбежно.
Маша кивает в такт словам Хрвое и добавляет:
— Кто может уехать, тот уезжает.
Макс предупреждал меня, что многие хорватские женщины не прочь выйти замуж за швейцарца, и велел быть начеку. Кроме того, история научила хорватов пессимизму. На первый взгляд эти люди кажутся холодными и неприступными. Но стоит вам с кем-нибудь познакомиться (хотя бы с одним человеком, потому что здесь действует правило «твой друг — мой друг»), вы поймете, что раньше и не подозревали, что в мире есть такие гостеприимные и сердечные люди.
— По отношению к чужакам Загреб — закрытый город, — заметил Макс. — Он явит тебе свою истинную натуру, только если ты уделишь ему время, и то лишь при условии, что ты ему понравился.
Я начинаю понимать, что он имел в виду.
Прямо за площадью Елачича возвышаются два холма, на которых в Средние века стояли независимые города — светский, он же Горни Град или Градец, где сегодня заседают политики и управленцы, и клерикальный, он же Кап тол, где обитает архиепископ и красуются две резные башни белоснежного собора, которые порой исчезают в густом тумане и все время зорко следят за жизнью в самых укромных уголках этого католического города.
Между двумя холмами пролегает улица Ткалчичева с барами, кафе и ресторанами в небольших, нарядно украшенных домах. Сюда стекаются туристы.
У подножия холмов раскинулся Дони Град, то есть нижний город. Здесь приезжим сориентироваться куда проще, тем более что именно в нижнем городе находятся торговые кварталы и модные бары.
«Все это так предсказуемо, — думает турист и начинает испытывать разочарование. — Не сюда надо было ехать, а в Прагу или там в Будапешт».
Чуть ли не на каждом шагу в центре Загреба попадаются сооружения в стиле австрийского классицизма, наследие австро-венгерского прошлого этих мест. Взять тот же горчично-желтый Hrvatsko Narodno Kazaliste, сокращенно HNK, Национальный театр, в котором также действует оперная сцена. У этого театра швейцарцы задерживаются дальше других туристов, потому что он поразительно похож на Цюрихский оперный, ведь его спроектировали те же самые архитекторы — австрийцы Фердинанд Фелльнер и Герман Гельмер. Им, кстати, удалось реализовать свой проект и в третий раз — по нему возведен Гессенский государственный театр в немецком Висбадене. Помимо профессионального успеха Фелльнеру и Гельмеру посчастливилось иметь рифмующиеся фамилии, а аллитерация в именах делает их творческий дуэт еще более запоминающимся.