Два дня я ходил по барам, о которых мне рассказывал Макс, и показывал его фотографию. В одном из заведений кто-то упомянул о разбитом зеркале. Больше ничего.
За три недели, проведенные в Загребе, я сделал немало записей и многое структурировал. Дополнил воспоминания Макса, узнал то, что подтверждает его версию, и то, что ее опровергает. Я могу написать о его пребывании в Загребе, пусть и не так подробно, как о детстве и юности, которые Макс помнит лучше.
Подозреваю, он просто не хочет возвращаться к загребским годам своей жизни даже мысленно, ведь за прошедшие годы он ни разу сюда не приехал, а говорить о Йосипе не любит.
Втайне я надеялся на сенсацию, какую-нибудь зацепку, которая позволит понять, почему Йосипа так неожиданно пропала и улетела в Африку. Увы, этого не произошло.
Я сижу за столом в гостиной. Дым от сигареты крутится вокруг украшенной рождественскими игрушками люстры и поднимается к потолку.
Планируя поездку, я и подумать не мог, что месяц в Загребе промелькнет так быстро. Удивительно, но мне здесь хорошо и совсем не хочется уезжать. А еще меня не оставляет ощущение, что разгадка совсем близко.
Может, все-таки съездить в Шибеник и поговорить с Бояном? Или хотя бы созвониться с ним?
Набираю номер. После пяти гудков включается автоответчик.
Я ложусь на диван и размышляю. А вдруг медицинская карта Макса все же сохранилась? Пусть не в цифровом виде, а в каком-нибудь давнем архиве, о котором молодой администратор, ответивший на мой запрос, понятия не имеет. Или так: а вдруг мне писал пожилой сотрудник, который знал об этом архиве, но не захотел прикладывать лишних усилий и потому ответил отказом?
Часы показывают половину пятого. Я что, задремал? Смотрю расписание электричек, ближайшая с остановкой во Врапче отправляется в 17:23. Пока я встаю, одеваюсь и собираюсь, уже почти пять, так что на поезд я вряд ли успею.
Пешком до Врапче идти больше часа. На улице ветрено, так что я двигаюсь быстро. Сперва по Илице, вдоль трамвайных путей, мимо магазинов и людских толп, а затем постепенно отдаляюсь от центра. Вот уже скромные дома на одну-две семьи уступают место многоэтажкам, а рестораны, суши-шопы и пиццерии — киоскам с яркими неоновыми вывесками, продающим чевапчичи.
Напротив железнодорожной станции Врапче я вижу нужный мне указатель. Надо идти вправо, мимо хорошо освещенного стадиона со специальным покрытием, на котором тренируется молодежная сборная Хорватии по футболу.
И вот я на месте. Клиника состоит из нескольких корпусов с белыми решетками на окнах, расположена на территории большого парка, в котором местные жители выгуливают собак.
Я петляю между корпусами, всматриваюсь в информационные щиты. Что на них написано, могу только догадываться. Я неторопливо прохаживаюсь от здания к зданию, заглядываю в окна. Уже темнеет, подсвеченные изнутри коридоры и кабинеты все более отчетливо выделяются на фоне сгущающихся сумерек.
В одном из окон я замечаю группу пациентов, которые сидят в кругу и о чем-то беседуют, и другом — двух медсестер, которые пьют кофе и о чем-то болтают. На душе у меня почему то вдруг становится очень комфортно, даже радостно.
Вдоволь набродившись по парку, я отправляюсь туда, где, по моим ощущениям, должна находиться регистратура.
На первом этаже никакой регистратуры не обнаруживается, зато на втором за стойкой сидят две дамы, блондинка и шатенка, которые по возрасту годятся мне в матери. В облике обеих чувствуется нечто материнское. Во всяком случае, я не могу себе представить, что у них нет детей.
— Dobra večer, — обращаюсь к ним. — Govorite engleski?
— A little bit, — отвечает блондинка. Шатенка продолжает смотреть на экран компьютера, однако время от времени бросает на меня изучающие взгляды.
— Я журналист. Пишу биографию своего друга. Он швейцарец, лечился здесь около десяти лет назад. Хочу узнать, не могли бы вы найти какие-нибудь документы, касающиеся его госпитализаций.
— Нет, — отвечает блондинка, скептически качая головой. Ее коллега повторяет это движение. Кажется, мое «вы говорите по-английски?» прозвучало так уверенно, что блондинка о чем-то спрашивает у меня по-хорватски. Вроде бы она уточняет, как зовут моего друз а.
— Макс Винтер.
Обе дамы снова качают головами, после чего блондинка спрашивает по-английски, по какой причине Макса сюда госпитализировали.
— Шизоаффективное расстройство.
Она что-то пишет на листе бумаги и протягивает его мне.
— Доктор Илиепац, — произносит она и добавляет: — S utra.